Записки о Второй школе
 
1965 год

2000 год
Александр Крауз
ученик 1965–68 гг.,
8 «Б»–10 «Е»

ЗАПИСКИ О ВТОРОЙ ШКОЛЕ

Se non e vero, e ben trovato...
Если это и не верно,
то всё же хорошо придумано...

ВСТУПЛЕНИЕ

Относительно короткий, всего 3 года, и весьма давний период пребывания во 2-й физико-математической с литературно-историческим и физкультурным уклоном школе, оставил огромный, совершенно непропорциональный след во всей моей жизни. Сегодня для меня совершенно очевидно, что моё мировоззрение и мироощущение в значительной степени базируются на идеях и принципах, заложенных в эти годы 2-й школой.

Тот нетривиальный факт, что вот уже 33 года подряд (и без пропусков) в первую субботу октября проходит вечер встречи класса, даёт основание предположить, что эти 3 года оказались не менее существенными и для большинства моих соучеников.

Многие из нас, зачастую разделенные океанами и границами (чаще государственными, но иногда религиозными и, зачастую, сословными), и сегодня продолжают поддерживать личные дружеские отношения.

Для большинства выпускников слова «Вторая школа» или второшкольный значок на лацкане пиджака в течение долгих лет застоя и в последующие, не менее сложные времена, служили своеобразным «паролем», не просто обозначающим факт принадлежности к «одной стае», но априори показывающим, что с этим человеком можно спокойно и прямо говорить обо всём, не выбирая слов, не скрывая мыслей и, главное, ничего не боясь. В те годы возможность такого общения была огромной редкостью и большой радостью, обычно для этого требовался длительный период притирки и взаимопроверки.

Удивительный подбор преподавательских кадров, новейшие, совершенно непривычные для советской школы программы и методы преподавания - всё это приводило к тому, что нам, ученикам, во Второй школе было очень интересно. Как мне кажется, интересно было и нашим учителям, большинство из которых, по-видимому, воспринимало свою деятельность в школе не как «работу», а как «служение».

Не декларируя этого специально, наши учителя старались не только обеспечить высочайший уровень преподавания практически всех школьных предметов, но в не меньшей, а возможно и большей мере, воспитать способность самостоятельно и весьма критично оценивать окружающую действительность, умение формировать и отстаивать свое мнение.

Именно этот второшкольный дух подлинной внутренней свободы был ненавистен казенной наробразовской системе, да и вообще всей советской системе, но именно он оставил во всех нас столь глубокий след, что и сегодня многие из нас считают эти годы главными в своей жизни.

Мне всегда казалось, что именно годы моего пребывания в школе совпали с наиболее ярким и в какой-то мере высшим периодом ее развития. Витя Тумаркин пишет в своих воспоминаниях, что ему неоднократно приходилось слышать от учеников разных выпусков аналогичное мнение. А «...на самом деле что-то было лучше в одни годы, что-то — в другие, какие-то процессы завершались, другие начинались, но общее направление выдерживалось вплоть до разгона школы в 1971 г.» Это бесспорно с точки зрения общешкольного и специального физико- математического образования — они были на разном, но весьма высоком уровне во все годы функционирования Второй школы как физико-математической. Было бы неинтересно и бессмысленно пытаться ранжировать те или иные периоды жизни Школы с этой точки зрения.

А вот своё, особое место в культурно- политической истории нашей страны Школа, как мне кажется, заняла именно в годы, когда нам посчастливилось в ней учиться. Один из самых умных людей XX века и, по мнению нашего учителя Анатолия Якобсона, один из лучших советских поэтов Давид Самойлов, писал: «Пятнадцать лет, прошедшие со смерти Сталина, составляют переходный период нашей истории. Он начался 5 марта 1953 года и продолжался 15 лет — до августа 68-го. Редкие периоды истории можно датировать с такой точностью...».

Однако внутри этого периода можно с не меньшей точностью выделить и значительно более короткий, но не менее драматичный исторический период, начавшийся в сентябре 1965 года, когда КГБ СССР арестовал Юлия Даниэля и Андрея Синявского. Их арест, а впоследствии и неправый уголовный суд над художественной литературой, прошедший в феврале 1966 года, стал, как известно, начальной точкой отсчета того явления, которое впоследствии было названо диссидентским движением. Суд над ними показал всем, что «оттепель» кончилась и наступили «холода». А к лету 1968 года политический климат нашей страны определился окончательно. Наступили «заморозки». Подавление «Пражской весны» и последовавшие за ним многочисленные процессы над инакомыслящими расставили все точки над «i».

Именно в сентябре 1965 года мы и пришли во Вторую школу, а летом 1968 года ее закончили.

Буквально через несколько месяцев после нашего поступления в школу пришел преподавать историю и литературу Анатолий Якобсон, крупный переводчик и литературовед, близкий друг Юлия Даниэля, впоследствии активный правозащитник и участник диссидентского движения. Не без его участия вскоре в наш класс был принят Саша Даниэль — сын только что арестованного Юлия Даниэля. Роль Якобсона в общественно-политической и культурной истории Второй школы переоценить невозможно.

Это был период, когда многие определялись в своем отношении к господствующей системе. В среде интеллигенции даже люди, не встававшие на путь реальной борьбы с системой, внутренне самоопределялись. Это касалось наших родителей и их друзей, что, естественно, не могло не затронуть и наших учителей, и многих из нас.

Думаю, что аналогичные процессы происходили и в других школах. Ведь школ, где происходил отбор учащихся и где уровень преподавания профильных предметов был не ниже чем у нас, в эти годы было немало. Только в Москве можно назвать 444-ю, 710- ю, 7-ю и 18-й (Колмогоровский) интернат.

Однако только во Второй школе в эти годы политических заморозков возник удивительный теплый оазис с «микроклиматом» подлинной свободы. Благодаря особому дару В. Ф. Овчинникова, его огромной человеческой смелости и таланту организатора этот оазис сумел выжить в течение почти шести лет. Он жестко противостоял многочисленным попыткам властей разрушить «гнездо диссидентства», при этом не только не ограничивая учителей в их деятельности, но помогая им.

Начав активно заниматься правозащитной деятельностью, Анатолий Якобсон весной 1968 года решил, дабы «не потопить корабль», уйти из школы. Это, однако, не привело к снижению давления. В 1971 году школу «по-большевистски» бесцеремонно и грубо разогнали по чисто идеологическим причинам.

Мне кажется, что попытка вспомнить эти годы и осмыслить причины столь сильного их воздействия на нас может оказаться интересной. Естественно, что мои воспоминания не претендуют на научно-исследовательскую точность, они представляют собой сугубо личные воспоминания «обо мне и Второй школе». Боюсь, что многие «факты» будут изложены неточно, а многие оценки будут грешить явным субъективизмом. Тем не менее, я надеюсь, что эти записки будут прочитаны соучастниками событий без гнева, а иными читателями с определённым интересом.

 

ПОСТУПЛЕНИЕ

Мои юные годы прошли в самом центре Москвы, в Трехпрудном переулке. Жили мы в большой коммунальной квартире в бельэтаже старинного дома, занимая там две большие комнаты. Всего в квартире было 8 комнат, в которых проживали 6 семей. Одну из комнат занимал пожилой чиновник какого-то финансового ведомства, которому в своё время, до уплотнения, принадлежала вся эта квартира.

Рядом, в Малом Палашевском переулке, у самой Пушкинской площади была расположена Школа №122, в которую меня отдали в 1958 году. Как сказали бы сейчас, школа была довольно «элитная». В нашем классе училась дочка Константина Симонова — Машка, а двумя классами старше учился «внук Сталина». До сих пор не знаю, о каком из внуков шла речь, но самого «внука» помню очень хорошо, особенно запоминалась его привычка бить в кровь каждого, кто пытался дразнить его «Сталиным» — времена были «оттепельные», и дразнилка эта воспринималась как крайнее оскорбление.

Там я пробыл до 7-го класса, учился неплохо, не слишком утруждая себя занятиями. Во 2-м классе я близко подружился с Яшкой Хейфецом, который жил в соседнем доме в том же Трехпрудном переулке. В школе была довольно интересная «общественная жизнь». Классе в 5-м мы с Яшкой каким-то образом попали в районный «Клуб Красных следопытов» при Свердловском райкоме комсомола. Мы ездили на сборы в Центральный Дворец Пионеров на Ленинских горах, ходили по ЖЭКам и домоуправлениям, изучали домовые книги. Помнится, искали мы «первых» пионеров и еще кого-то, словом занимались всякой ерундой. Тем не менее, нам нравилось внешкольное общение — в клуб ходили ребята из всех школ района, в том числе и старшеклассники.

Когда мы были в 7-м классе, физичка создала «кинокружок», куда принимали только старшеклассников. Но так как у нас дома уже давно была узкопленочная кинокамера и я уже давно умел и снимать, и монтировать и показывать фильмы, то меня, в порядке исключения, туда приняли, а заодно и Яшку. Мы снимали какой-то «игровой» фильм. Физичка приводила на занятия какого-то кинорежиссера, кажется, это был ее муж. Он учил нас, что такое «кадр» и «мизансцена», как ставить свет, как монтировать фильм из отдельных «эпизодов». Занятия были довольно интересными. В школе возникла теплая компания. Мы много гуляли, трепались, ходили друг к другу на дни рождения и просто в гости, в общем, жили в своё удовольствие.

Возможно, всё это так и продолжалось бы до окончания школы, если бы в школу не пришел новый математик — Узбак Искандарович Муффазалов. Когда в 6-м классе в «бабском» учительском коллективе возник этот молодой, спортивный, красивый, очень правильно (как я теперь понимаю, слишком правильно) говоривший по-русски преподаватель математики, весь класс практически сразу в него влюбился. С третьей четверти его назначили классным руководителем вместо географички — милой, доброй, но абсолютно с нами не справлявшейся. Класс принял его на «ура». Он был единственным мужчиной в школе — и он был нашим «классным»! Когда в конце учебного года он заболел, и серьезно, все страшно переживали, а когда, наконец, его выписали из больницы, бегали его навещать, и, казалось, ничто не предвещало конфликтов.

Однако в новом учебном году на наши отношения стали набегать легкие облачка, постепенно превращавшиеся в тягостные грозовые тучи. Придирки и, как нам казалось, абсолютно несправедливые наказания сыпались как из ведра, вызывая ответную реакцию, и ситуация становилась просто неуправляемой. К весне 65 года отношения испортились вконец.

По-видимому, сказалось наше с Яшкой врожденное свободолюбие, в значительной степени поддерживаемое моими родителями. Это качество, принципиально нетерпимое в школе того времени, в сочетании с присущими Узбаку привычками, и составило ту совершенно гремучую смесь, которая просто не могла не привести к многочисленным взрывам.

К тому же Узбак преподавал математику. К 7-у классу, уж и не знаю почему, но математика превратилась в один из интереснейших и, по-своему, любимых предметов. Удачное участие в олимпиаде подхлестнуло этот, всемерно поощряемый родителями интерес. Одновременно это усилило конфликт с Узбаком: мальчишеский максимализм не дал возможности скрыть своего отношения к его познаниям в любимом предмете — особенно, когда он не смог решить олимпиадную задачу (решенную мною) и, как мне показалось, попросту не вполне понял ее условия.

В общем, конфликт разгорался и принимал пренеприятные формы для обеих сторон.

В начале апреля позвонил мой двоюродный брат Женя, которого мы уже давно просили узнать, нет ли на мехмате МГУ, где он учился на 5-м курсе, какого-нибудь математического кружка. Он сказал, что кружок есть — это ВМШ (Вечерняя математическая школа), но он только с сентября, а вот, мол, завтра во 2-й математической школе при мехмате приёмные экзамены в 8-й класс.

С присущим нам здоровым авантюризмом мы с Яшкой ринулись на другой конец Москвы.

Там сразу же начались чудеса. Принимавший у нас экзамен очень странный на вид очень молодой студент, почти наш ровесник (это был один из второшкольных вундеркиндов, поступивший в МГУ то ли в 13, то ли в 14 лет), спросил наши фамилии. Моя у него интереса не вызвала, а вот когда Яшка назвал свою — Хейфец, экзаменатор присвистнул и весело спросил: «Ну, а зовут тебя, естественно, Яша?», вызвав у нас состояние полного шока. Только дома, выслушав наш рассказ, мои родители рассказали нам про великого скрипача Яшу Хейфеца, несколько снизив обретенное Яшкой состояние величия.

Это величие подогревалось и тем пренеприятным для меня фактом, что, к моему ужасу и огорчению, Яшка, который и поехал-то просто за компанию (мы почти всё делали вместе), сдал экзамен на «5», и ему сказали, что он принят. Я же получил только «4+», что было, по словам принимавших экзамены студентов, полупроходным баллом. Конкурс был около 8 человек на место, поэтому полупроходной был подлинной моральной катастрофой, с которой смириться я просто не мог.

Принимавший экзамен вундеркинд, увидев мое дикое огорчение, почему-то меня пожалел и сказал, что через несколько дней будет еще один тур экзаменов, и хотя это и не полагается, я мог бы, не говоря никому о первой попытке, попробовать сдать еще раз.

И вот наступил день очередного экзамена. Яшка со мной не поехал, и было решено, что меня будет сопровождать бабушка — ведь нельзя же отпустить «ребенка» на другой конец Москвы одного. То, что в случае успеха этого мероприятия ребенок будет мотаться на этот «другой конец» ежедневно, а иногда и чаще, на тот момент никем в расчет не принималось.

Как именно происходил этот повторный экзамен, я не помню, однако получил я вожделенную пятерку и с совершенно распухшей от усталости и радости головой поехал в сопровождении бабушки домой. Дома выяснилось, что у меня температура выше 38ºС, и я, совершенно ублаготворенный, проболел почти неделю.

Естественно, что всё это происходило в тайне и от школьного руководства, и от пресловутого Узбака. Но не прошло и двух недель, как тайну пришлось раскрыть. По почте и мне, и Яшке пришли официальные уведомления о том, что мы приняты в физико-математическую школу № 2 и всех новых учеников приглашают на церемонию знакомства, которая будет проходить во время поездки на теплоходе по Каналу им. Москвы в такой-то, к ужасу нашему, вполне будний день мая. То есть надо было пропускать школу, что, учитывая специфические отношения с Узбаком, было не просто. Переживания кончились тем, что Яшкины родители не рискнули отпустить его в эту поездку, а мои, решив, по-видимому, что терять уже нечего, меня отпустили.

Поездка была феерически интересной и весёлой. Вели это интеллектуально-развлекательное действо студенты, старшеклассники и профессор Дынкин, который тогда возглавлял «специальное математическое» образование во 2-й школе. Была бездна интеллектуальных конкурсов, на первый взгляд, не имевших никакого отношения к математике, — но очень забавных. Как правило, конкурсы требовали коллективных решений, — так что перезнакомились новички довольно быстро, правда, какими-то произвольными группами.

Один из конкурсов помню до сих пор. Требовалось написать связный рассказ, все слова которого начинались бы на одну букву — пример был приведен хрестоматийный: «Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж чрезвычайно чисто».

У меня написалось нечто следующее:

“Красивая красная королевская карета карьером катилась к королевской крепости. Король, королева, королевич, кардинал кое-как кивали кавалергардам, камергерам, кавалеристам. Когорта королевских копейщиков караулила крепость. Кадеты, кавалеры, камердинеры кричали. Караул козырял королю. Кучер кнутом колотил коричневых коней, кони клацали копытами. Колеса крутились. Карета колыхалась, как какая-то колымага. Колея круто кончилась. «Каюк!!!» — крикнул кучер. Красная королевская карета кокнулась. Королевская кровь капала. Кошмар! Конец!”

Это произведение заняло какое-то место, и за это мне удалось получить несколько «тугриков».

“Тугриками” назывались особые, второшкольные «деньги». Эмиссию этих «платежных средств» осуществлял профессор Дынкин с помощью очень симпатичной, то ли китайской, то ли монгольской маленькой костяной печатки. Номинал определялся цветом оттиска печати и цифрой, нанесенной на обратную сторону «банкноты» лично Дынкиным.

Забегая вперед, скажу, что “тугрики” можно было зарабатывать в течение всего учебного года, участвуя в различных, в основном математических, конкурсах. Раз в году устраивался общешкольный праздник, на котором действовал «ШУМ» — Школьный Универсальный Магазин, и за “тугрики” можно было купить какую-то очень нужную нормальному школьнику ерунду. Такой же магазинчик был и на теплоходе.

Всё это удовольствие, естественно, только обострило скандальное напряжение в старой школе. Ведь сохранить в тайне причину отсутствия не удалось, хотя я и не помню, чтобы кто-нибудь прилагал к этому усилия. Так что когда через некоторое время наши родители пришли к директору с заявлением о переходе, это не вызвало никакого удивления.

Но уж палок в колеса нам решили понаставить «по полной программе». Для начала нас пытались заставить отработать «практику» в школе. Так как в 122-й школе это слово обозначало бессмысленное и очень противное времяпрепровождение на так называемом школьном участке, мы, конечно же, активно этому воспротивились.

Тогда нам отказались выдать дневники за 7-й класс, которые было необходимо предъявить в новой школе. Мало того, документы («Личное дело») отдали с огромным трудом и только после похода в школу моего отца. Документы отдали в запечатанных конвертах. Короче, к началу летних каникул счёты со «старой» школой были покончены.

В конце августа мы с трепетом и некоторым страхом приехали в «новую» школу узнать расписание и прочие необходимые вещи. В приёмной директора сидел молоденький, очень красивый учитель и принимал новеньких. Мы скромно назвали свои фамилии. Это незамысловатое действие оказало на него неожиданно сильное впечатление. «А, это знаменитые Крауз и Хейфец!» — воскликнул он. Почти сразу вокруг собрались несколько таких же молодых учителей, которые, странно на нас посматривая, радостно повторяли его совершенно необъяснимую фразу.

Только спустя несколько месяцев, уже хорошо познакомившись с молодым и красивым «учителем», а это был аспирант мехмата Толя Каток, я рискнул спросить его, чем же мы с Яшкой были так знамениты в первый же день в новой школе. «Ну,... как бы тебе это сказать..., - хихикал Толя, - видишь ли... я вообще никогда еще не видел в нашей школе человека с тройкой по поведению, а тут сразу двое, да еще из одной школы, в общем... ваши документы вызвали некоторый переполох..., а потом еще выяснилось, что ты вступительный зачем-то сдавал два раза... в общем, всё это было очень необычно».

Так что последний сюрприз Узбака догнал нас даже в новой школе.

 

ПЕРВЫЕ ДНИ. НОВЫЕ УЧИТЕЛЯ

Перед 1-м сентября мы приехали в школу и узнали, что нас с Яшкой зачислили в 8 «Б», по списку в классе 39 человек, среди которых 6 девчонок. (Нам быстро объяснили, что 6 — это очень много, ибо среди старших классов есть и такие, где девчонок просто нет).

Первые несколько дней спрессовались в памяти и сегодня воспринимаются как один день. Помню, что, как и во всех школах, была общешкольная «линейка» на школьном дворе, на которой выступал директор — Владимир Федорович Овчинников — высокий, красивый и очень суровый человек. Сразу же мы узнали, что его в школе все называют Шеф, и даже в разговорах с учителями фраза «Шеф сказал» или «Шеф не разрешил» воспринималась абсолютно нормально.

Наверное, был какой-то “классный час” и знакомство с соучениками и нашей классной руководительницей — Нелей. В результате предельной мобилизации мне удалось вспомнить и отчество — звали ее Нелли Абрамовна, и преподавала она у нас «простую» математику. Фамилию вспомнить не удалось и пришлось произвести розыски. Из чудом сохранившегося школьного дневника за 8 класс удалось ее установить — Сергеенко. Хотя с ней и были связаны некоторые существенные эпизоды первого года в новой школе, но большого следа в нашей с Яшкой жизни и в жизни класса она, по-моему, не оставила.

В первый же день мы познакомились и с Александром Владимировичем Музылевым, который преподавал русский язык и литературу, и с Наумом Матусовичем Сигаловским, преподавателем физики.

Знакомство с Музылевым началось крайне нестандартно. В класс вошел молодой человек (если только такое определение подходит к учителю), говоривший по-русски идеально правильно, хотя и с легким, я бы сказал, «дворянским», грассированием. Первый же урок начался с огромного диктанта, и уже на следующий день Музылев огласил результаты проверки. Система выставления итоговой оценки была, в соответствии со специализацией школы, предельно формализована. Любая работа по русскому языку, в которой не было ни одной ошибки, оценивалась на «5». За любую орфографическую ошибку оценка снижалась на «1», а за пунктуационную — на «0,5». В результате такого «строго математического» подхода лучшей оценкой в классе оказалась «2».

По-моему, ее получил Витя Батоврин, в диктанте которого было всего 5 ошибок. Витя и впоследствии считался одним самых грамотных в классе. У меня, не отличавшегося повышенной грамотностью, было около 40 ошибок, и оценка «-23» была далеко не самой низкой. В журнал, правда, он выставил обыкновенные двойки, и в упомянутом выше моём школьном дневнике прямо 1-го сентября красуется жирная двойка по русскому языку.

Довольно быстро выяснился и достаточно нетривиальный способ повышения нашей грамотности. Музылев напомнил нам известный анекдот про «забудьте всё, чему вас учили...», причём напомнил применительно к тем правилам русского правописания, которые мы, судя по полученным оценкам, «зазря» пытались усвоить в предыдущей жизни. Нам обещали, что если мы, как любители математики, сумеем усвоить ту математически точную систему грамматики русского языка, которую он разработал, и будем систематически выполнять те упражнения, которые он нам будет задавать на дом, то в скором времени мы все станем абсолютно грамотными людьми.

Для этого нам необходимо срочно приобрести сборник упражнений по русскому языку профессора Розенталя из МГУ. По непроверенным слухам, А. В. Музылев был одним из любимых учеников этого известного филолога и под его руководством готовил диссертацию по построению непротиворечивой теории русского языка, в которой не было бы случайных исключений.

На дом Музылев задавал «всего одно» упражнение «из Розенталя». По результатам его проверки за каждую сделанную ошибку давалось еще одно упражнение. Ошибок, несмотря на проверку текстов родителями и даже бабушками, оказывалось немало. Если учесть, что среднее упражнение «из Розенталя» занимало примерно половину тетради «за 2 копейки», т.е. составляло около 6 страниц, то понятно, что уже через несколько недель объём домашних заданий по русскому языку, растущий в геометрической прогрессии, начал значительно превышать наши реальные возможности. А тут еще классные и домашние сочинения и диктанты, ошибки в которых приводили к аналогичным результатам.

И мы сами, и родители видели, что в «физико-математической» школе основное время занимают домашние задания по русскому языку. Этот, я бы сказал, «русскоязычный практический терроризм» проходил на фоне удивительно интересных уроков теории.

В гимне нашего класса, который в первые месяцы учёбы сочинили, как мне помнится, Кролик (Володя Резник) и Боря Черкасский и который в течение всего года дополнялся коллективным классным «поэтическим разумом», существенное место было уделено и Музылеву, и Сигаловскому. Там же, кстати, была сформулирована краткая, но предельно едкая характеристика Нелли.

К сожалению, полного текста этого «великого произведения» я не помню, но отдельные кусочки, которые вспомнил сам, и те, которые удалось восстановить с помощью однокашников (Наташка Тетерина, Борька Черкасский и Капочка), попробую здесь привести (пелось на мотив «Шаланды, полные кефали»):

Учились мы в нормальных школах,
Но вдруг прошла средь нас молва,
Что принимают вундеркиндов
В восьмые классы школы два.

Припев:
Как же тяжело нам здесь учиться,
Как же было раньше хорошо,
Как бы от учебы не загнуться,
Как бы продержаться здесь еще...

И вот попали на экзамен,
Перерешали пять задач,
Впервые грызть науки камень
Мы стали, как простой калач.

Припев

И вот экзамены мы сдали,
И сам Каток нам руки жал,
Но Музылеву мы попались,
И жаркий пыл у нас пропал.

Припев

Его мы, правда, полюбили,
Ну, как его не полюбить,
Когда он с ласковой улыбкой
Не дал спокойно дня прожить.

Припев

????????????
????????????
Нет бога, кроме Розенталя,
А Музылев пророк его!

Припев

Был пророк молодой,
И он в армию попал.
Литератором другой
В восьмом классе у нас стал.

Припев

Много он на нас кричал
И линейкой стучал,
Но зато перестал
Ставить двойки в журнал.

Припев

Мы смело физику учили,
Мы знали, что должны «поньять»,
Но на зачете получили
Мы далеко не «ровно пьять».

Припев

Математичка молодая
У нас уж год преподает.
Что от нее мы получили,
Ни бог, ни дьявол не поймет.

Припев

Здесь заставляют нас работать,
Здесь не дают баклуши бить,
Мы можем лишь ушами хлопать
И лишь мозгами шевелить.

Припев

Мы вспоминаем дни былые,
Когда купались в славе мы,
Когда все тёти и родные
Пропели нам, что мы умны.

Припев

Сейчас бы тети нам попались
Мы б им сказали дружно ... ,
Чтоб впредь они не зарекались, Куда нам нужно поступить.

 

Совершенно поразительно, но у Наташи Тетериной в Вашингтоне обнаружились листочки с текстом этого гимна, записанные, судя по почерку и обилию ошибок, моей рукой в 8 классе. Судя по этим листочкам одним из соавторов этого «эпохального» произведения был Андрей Сеславин.

Хотя конкретное содержание теории Музылева, к сожалению, забылось еще в школе, но наш восторг по их поводу я хорошо помню и сегодня. Удивительное ощущение математической стройности и, главное, понятности правил, а также декларируемый им отказ от зубрежки - очень подкупали.

И всё же назревал бунт, тем более обидный, что, несмотря на все «неприятности», класс полюбил Музылева страстно и нежно.

Однако никакого скандала не произошло. Ситуация разрядилась сама по себе и довольно грустно. Так как на филфаке МГУ, который закончил наш «любимый мучитель» (интересно, почему это слово лишь одной буквой отличается от слова «учитель»), не было военной кафедры, его выпускники подлежали призыву в армию. Правда, всего на год. Музылева призвали в армию, и он покинул школу и наш класс на год.

Вместо Музылева в школу пришел человек, оказавший огромное влияние на всех нас, да и не только на нас. Это был учитель литературы Анатолий Александрович Якобсон. Класс принял его весьма настороженно, да и он на первых порах относился к нам сдержанно. Потребовалось некоторое время, чтобы Якобсон понял, что с нами можно разговаривать, а мы осознали, с каким незаурядным явлением свела нас Вторая школа. Вскоре Анатолий Александрович* начал преподавать нам и историю и, кроме того, после уроков читал для всех желающих лекции о русской поэзии.

В записках о Давиде Самойлове Георгий Ефремов (он же Юрка Збарский) пишет:

«Моя подружка Ира, старше на класс, рассказывала в начале года: — Слушай, к нам историк пришёл, чокнутый какой-то: волосы дыбом, глаза горят, ширинка нараспашку. Вечно в пальцах шнурок вертит. Отвечаем, а он вроде не слушает, в окно смотрит. И бормочет всё время.

Через много лет я услышал песню Марка Фрейдкина:

Наш учитель
(если хроники раскрыть)
был любитель
с чувством выпить, покурить.
Он нередко
привлекал к себе сердца
сигареткой
и бутылочкой винца.
Забыть ли наши вечера и наши вечеринки,
и юный жар, и юный бред, и блеск, и кутерьму,
и он за дружеским столом с расстёгнутой ширинкой,
и мы сидим, боясь дыхнуть, и смотрим в рот ему.

Наш учитель —
кормчий наш и Арион —
был ценитель
экспрессивных идиом.
Коль в ударе
он бывал иль с бодуна,
то рыдали
все девицы, как одна.
Его одесские бон-мо и хамские замашки
тогда казались нам сродни волшебному стиху:
влетит стрелой, бывало, в класс с ширинкой нараспашку, раздраконит всех и вся, чтоб знали, «ху из ху».

Наш учитель
(тех не вычеркнуть страниц)
был любитель
и любимец учениц.
Несравненный
был знаток он этих дел
и мгновенно
достигал, чего хотел.
И вспоминают до сих пор вчерашние лолитки,
как на исходе сентября по школьному двору
спешил брюнет цветущих лет с незапертой калиткой,
и все они слетались вмиг, как бабочки к костру.

Наш учитель
(я прощения прошу)
был любитель
вешать на уши лапшу.
Он не раз нам
о возвышенном вещал —
и прекрасным
под завязку накачал.
Труды и дни свои верша в исканье непрестанном,
навек избрав себе в удел высокую нужду,
он шел по жизни напролом с раскрытым Мандельштамом,
сужденья пылкие о нём роняя на ходу.

Наш учитель, —
он, создавший наш мирок,
вдохновитель,
сочинитель и пророк, —
знал, заметим,
в совершенстве ремесло.
Жаль, что детям
так, как нам, не повезло.
Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,
он нам не просто указал тропинку на Парнас —
он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,
и нам вовеки не забыть, что значил он для нас, наш Учитель...

Оказалось, это не про Толю».

Большинство из нас, услышав эту прекрасную песню, были уверенны, что в своё время судьба свела Марка Фрейдкина с нашим любимым учителем. И возраст, и история вполне позволяли допустить такую возможность...

Наши первые впечатления от Анатолия Александровича очень точно описаны в Юркиных воспоминаниях. Фигура Якобсона заслуживает не одной книги, а в этих, весьма кратких воспоминаниях, я попробую отразить лишь немногие весьма отрывочные воспоминания о нем в период, когда он был нашим учителем. Интересующихся читателей можно отослать к литературе, а также к прекрасной статье Г. Н. Фейна «Памяти Якобсона», перепечатанной в настоящем сборнике.

Вообще подбор преподавательских кадров во Второй школе заслуживает отдельного исследования, и я полагаю, что если покопаться в архивах Лубянки того периода, там такое исследование обнаружишь наверняка.

Среди учителей, скорее всего удостоившихся пристального внимания Конторы Глубокого Бурения, как шутили у нас тогда, кроме Анатолия Якобсона, были и Феликс Александрович Раскольников и Израиль Хаймович Сивашинский, Герман Наумович Фейн и Алексей Филиппович Макеев.

Думаю, что не меньший интерес вызывал у вышеозначенной конторы и подбор учеников. Проанализировав национальный состав учащихся, любой, даже «непредвзятый» аналитик с Лубянки пришел бы в состояние шока. В довершение в тот период к нам в класс пришёл Сашка Даниэль, который сразу после ареста Юлия Марковича Даниэля переехал из Новосибирска, где он учился в математическом интернате, в Москву, к матери — Л. И. Богораз. Ни одна московская школа не принимала его, пока Якобсон не привел его к Шефу, который взял его сразу (прекрасно понимая, какой резонанс это вызовет в соответствующих органах).

Как я уже упоминал, в первый же день мы познакомились и с Наумом Матусовичем Сигаловским, любимым и всеми уважаемым учителем физики. Это был крупный, можно сказать монументальный, совершенно седой «старик» *, во всяком случае, именно такое впечатление произвёл на меня Матусович (а вскоре все за глаза стали звать его только так). Вскоре выяснилось, что его монументальность заключается отнюдь не только в размерах.

В отличие от Музылева, Матусович говорил на языке, который лишь с большим трудом и только после тренировки мог быть принят за русский. У него был удивительный и весьма специфический акцент, отнюдь не местечково еврейский, как могло показаться. Первое время этот акцент затруднял понимание, особенно на лекциях, но вскоре мы привыкли и перестали его замечать, тем более, что содержание его речей всегда доставляло бездну удовольствия. Своё знакомство с нами он начал фразой, вошедшей в анналы Второй школы:

«Ви должны поньять, что ви пришли в школу для ненормальных детей!»

Это заявление сразу же вызвало бурное веселье всего класса, впрочем, со временем стало ясно, что он был недалек от истины. Не менее интересно было и еще одно высказывание Матусовича, точно отражавшее не только его личное мироощущение, но и взгляды практически всех остальных учителей школы на обучение и воспитание «вундеркиндов». Он любил повторять:

«Коль скоро ви не будете знать физику, вам нет смисла учиться (с ударением на первом слоге) в этой школе».

Впрочем, с соответствующей заменой «физики» на что-то другое, нечто аналогичное говаривали и все остальные преподаватели Второй школы.

Наум Матусович бесспорно заслуживает отдельной и большой главы, а, быть может, и книги. Здесь же мне бы хотелось попытаться хотя бы кратко рассказать об этом человеке. Он не был профессиональным учителем. В школу его, на наше счастье, привела беда. Он был крупным специалистом по радиоэлектронным системам ракетного вооружения. Пострадал в крупной ракетной катастрофе, долго лечился, и дальнейшая работа по специальности стала невозможной. В обстановке истерической секретности, сопровождавшей в те годы наши ракетно-космические работы, никаких подробностей, мы, естественно, не знали. По глухим оговоркам моих родителей у меня долгие годы была уверенность, что это была катастрофа с маршалом Неделиным. Лишь через много лет я узнал, что эта катастрофа произошла в 1960 году.

В середине года Матусович заболел (что-то у него было с ногами, кажется, тромбофлебит) и лёг в госпиталь. Несколько человек из класса решили его навестить. Это было серьезное приключение. Сбежав с уроков, мы поехали на Госпитальный вал, где расположен Главный военный госпиталь им. Бурденко. Караул нас не пустил — малы еще, да и пропуск никто не заказывал. Кто-то подсказал, что где-то сзади есть дырка в ограде. Короче, в корпус мы прорвались. Долго искали, наконец, кто-то из обслуги сжалился и провёл нас к нему. По дороге мы шли через старое госпитальное здание. Больные лежали в коридорах, палаты были огромные — человек на 10. Каково же было наше изумление, сильно добавившее нам «пиетета» по отношению к любимому учителю, когда нас ввели в довольно большую, отдельную палату, где помимо кровати был письменный стол, кресло и что-то еще, совершенно не больничное. Дело было в том, что при выходе в отставку (видимо, по болезни) ему присвоили генеральское звание. Наум Матусович страшно удивился нашему нашествию, но, как нам показалось, был очень ему рад.

Думаю, что и до Второй школы Наум Матусович хорошо понимал, что происходит в стране. Работа же в «рассаднике диссидентства» привела к тому, что он, вместе с сыном Мишкой (выпуск 1972 г.) начал слушать и активно обсуждать всяческие «голоса». По непроверенным слухам, на него донесла жена. Его «таскали» на Лубянку, устраивали всевозможные пакости. Вскоре он уехал в США.

В один из первых дней мы познакомились и с четой Катков. Толя Каток, аспирант мехмата, и его жена Света, студентка того же мехмата, вели у нас семинары по «спецматематике». В Толе мы с Яшкой сразу же признали того «учителя», который собрал вокруг нас компанию молодежи при нашем первом приходе в школу.

На первом уроке, не входя в долгие объяснения, зачем и для чего, Толя Каток предложил забавную задачку:

Слово «вероятность» на этом занятии еще не употреблялось, хотя вскоре стало ясно, что таким образом мы начали изучение курса «Комбинаторика и элементы теории вероятностей».

В первые же дни мы познакомились с «Фантомасом» — учителем географии Алексеем Филипповичем Макеевым. Алексей Филиппович был абсолютно лыс, чем и заслужил это прозвище. К сожалению, об этом незаурядном человеке со сложной и исковерканной временем судьбой очень мало известно, хотя его судьбу можно считать типичной для поколения. Офицер, участник войны, политзэк, отсидевший в сталинских застенках более 17 лет, участник и один из руководителей Кенгирского восстания в лагерях в 1954 г., упомянутый в «Архипелаге».

После нашего окончания школы радио БиБиСи передало, что, будто бы еще в лагерях он сотрудничал с НКВД и будто бы там настучал на кого-то, готовившего побег. Неизвестно, правда ли это была или нет, однако вскоре после этих передач Макеев покончил с собой.

Помимо своего пристрастия к контурным картам (чертить, раскрашивать и, главное, сдавать которые нам приходилось в немереных количествах) Фантомас был заядлым туристом, лыжником и начальником школьных туристических лагерей. Об этой его деятельности в школе ходили легенды, но я в этот лагерь не ездил, поэтому ничего своего рассказать не могу.

Анатомию и биологию преподававала Ольга Ильинична Фуксон. Ее уроки в 8-м классе были в числе самых интересных. Как и по большинству других предметов, эти уроки проходили по совершенно особой программе, весьма мало связанной с обычной школьной. Ниже, в главе, посвященной программам и предметам, о ее уроках будет рассказано подробнее.

Химию у нас в 8-м классе преподавал Валентин Михайлович Полонский — очень симпатичный и, на первый взгляд, довольно тщедушный молодой человек в очках. Не помню самих уроков химии, а с Полонским связаны две забавные школьные легенды.

Легенда первая: Оказалось, что Полонский был неплохим боксером-легковесом. Выяснилось это довольно неожиданно. По забавному рассказу наших старших друзей то ли из 10-го, то ли из 11-го класса, у которых Полонский был классным руководителем, они решили над ним подшутить. Класс возвращался зимой из похода в театр. Было решено затеять шутливую возню, игру в снежки и в ходе этого баловства невзначай окунуть Полонского в сугроб. Всё шло по сценарию, вот только результат оказался неожиданным. Помню рассказ одного из участников: «...открываю я глаза, и не могу понять, что со мной и где я. Вокруг снег, а откуда-то сверху голос Полонского: ну как, очнулся? Короче, получил я чистый нокаут”. После этой истории попыток «пошутить» с Полонским больше не было.

Легенда вторая: В школе была внутренняя телефонная сеть. Допотопная штекерная телефонная станция (через «барышню») стояла в приёмной директора. Функции «барышни» исполняла секретарша Шефа, человек в школе весьма знаменитый — Людмила Николаевна Феррейн. Телефоны стояли в кабинетах у «начальства» и в кабинетах физики и химии. Мы заметили, что во время уроков химии довольно часто раздавался телефонный звонок, и, коротко поговорив по телефону, Валентин Михайлович извинялся и на пару минут выходил в лаборантскую. Иногда по телефону звонил и сам Полонский, после чего, как правило, тоже ненадолго выскакивал в лаборантскую. Надо сказать, что лаборантские двух кабинетов, физики и химии, граничили и соединялись общей дверью. Хозяином кабинета физики в то время был молодой преподаватель, находившейся с Полонским в приятельских отношениях. Легенда гласила, что в лаборантских у них хранилась бутылочка хорошего коньяка, и в моменты, когда по расписанию их уроки совпадали, приятели прямо во время урока устраивали себе небольшую разрядку.

Сильное впечатление оставили уроки черчения, которые в 8 и 9 классах вела Евгения Иосифовна Сегаль. Домашние задания по черчению отнимали немало времени и даже потребовали серьезной помощи моего отца. Так же, как и с русским языком, это несколько раздражало, но по программе черчение в 9 классе закончилось. Впоследствии, на первом курсе МИРЭА, я с удивлением обнаружил, что откуда-то весьма неплохо знаю начертательную геометрию, да и практические навыки черчения у меня оказались существенно выше, чем у многих одногруппников.

Остальные школьные учителя 8-го класса почти не запомнились, и хотя по дневнику и можно установить их фамилии, но рассказать о них что-нибудь дельное я не способен.

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Попробую рассказать об истории возникновения 2-й физико-математической школы с историко-филологическим и физкультурным уклоном. В системе школьного образования Советского Союза 60-х годов, да и вообще в «Системе», 2-я школа представляла собой нонсенс. Подобного учреждения в «Системе» не могло быть по определению, однако оно возникло и, более того, смогло просуществовать более 10 лет.

Рассказ этот я услышал от Исаака Семеновича Збарского через много лет после окончания школы. К огромному сожалению, не пришло в голову записать по горячим следам. Поэтому сейчас вынужден пересказывать по памяти, не ручаясь за точность.

В середине 50-х годов молодой выпускник МГПИ им. Ленина Володя Овчинников по распределению оказался в Калуге, где стал видным сотрудником обкома ВЛКСМ с перспективой серьезной политической карьеры. В Калуге он познакомился с девушкой по имени Ира, и у них возник серьезный роман.

Надо сказать, что с начала приснопамятных 30-х годов в НКВД существовал список из 100 городов, в которые был запрещен въезд на жительство лицам, освобождавшимся из лагерей и получавшим ссылку под надзор НКВД. Одновременно таким лицам запрещалось проживание ближе, чем в 100 километрах от столиц и крупных промышленных городов. Так что знаменитый штамп «-100» сослужил некоторым городам ближнего Подмосковья неплохую службу. Многие из них получили славу и судьбу серьезных интеллектуально-научных центров. Такие города, как Калуга, Калинин превратились в университетские центры с бурной интеллектуальной жизнью и мощной средой интеллигенции.

На «беду» Володи Овчинникова и на радость тысячам будущих учеников и выпускников Второй школы Ира оказалась дочерью политических ссыльных, живших в Калуге именно благодаря этому штампу. Более того, «пятая графа» в Ирином паспорте тоже не вполне соответствовала требованиям кадровых органов.

Несмотря на сильно смягчившиеся, по сравнению с недавними временами, политические нравы, система продолжала работать чётко. Владимира, переведенного к тому времени в центральный аппарат ЦК ВЛКСМ, вызвал небезызвестный «Железный Шурик» и предложил немедленно порвать всяческие связи с дочерью «врагов народа». Он отказался и, более того, женился на Ирине.

В результате на политической карьере Владимира Овчинникова был поставлен жирный крест, а в школе-новостройке появился новый директор и учитель истории — Владимир Федорович Овчинников*.

Упомянутое ранее смягчение нравов привело к тому, что его «ссылка» носила не территориальный, а скорее профессиональный характер и была в прямом, а не в переносном смысле произведена в «места не столь отдаленные». Школа располагалась в самом конце Калужского шоссе, только-только переименованного в Ленинский проспект, на самой окраине Москвы, почти в Черемушках. Вокруг были пустыри и стройки, было всего несколько заселенных жилых домов, и «заполняемость» классов была небольшая.

Вскоре после назначения Овчинникова директором школы в стране началась очередная Хрущевская реформа. На этот раз Никита Сергеевич решил реформировать школьное образование. Стране были нужны относительно образованные рабочие. Школам из «средних» и «полных средних» было приказано срочно преобразоваться в «Общеобразовательные трудовые политехнические с производственным обучением». Производственное обучение надлежало устанавливать путем заключения специальных договоров с близлежащими промышленными предприятиями, гаражами, фабриками, стройками. По окончании школы выпускник, наряду с аттестатом, должен был получить и свидетельство о рабочей квалификации с присвоенным ему разрядом. Для этого ввели дополнительный год обучения, и школы стали 11-летними.

Район был по тем временам весьма специфическим. Вокруг не было никаких промышленных предприятий. Неподалеку стоял недавно открытый Университет, а вдоль Ленинского проспекта были расположены различные институты Академии Наук. Поэтому у молодого директора возникли серьезные проблемы.

Исаак Семенович Збарский* преподавал литературу в этой школе с момента ее создания. В период просвещенческих реформ он занимал и весьма важный (по тем временам) пост секретаря парторганизации школы. В этом качестве он, наряду с директором, нёс ответственность за реализацию «программных установок партии и правительства» по превращению Полной средней школы № 2 в «Общеобразовательную трудовую политехническую с производственным обучением школу № 2 Октябрьского района г. Москвы». Требовалось срочно заключить договор с промышленным предприятием. В этой ситуации Овчинников и Збарский решились на достаточно нетривиальный ход. Они рискнули попробовать «прикрепиться» к какому-нибудь из Академических институтов. После некоторых попыток идея увенчалась успехом. Удалось договориться с директором Института точной механики и вычислительной техники АН СССР академиком Сергеем Лебедевым.

В школе были созданы мастерские, а фактически - малые цеха по сборке радиоэлектронных плат для только-только выходивших из идеологического подполья ЭВМ и другой сложной автоматической аппаратуры. Выпускникам должны были присваивать разряды по исключительно модным в это время специальностям «радиомонтажник» и «сборщик радиоэлектронной аппаратуры».

Это было время бурного расцвета тех отраслей науки и техники, которые сегодня мы бы отнесли к разряду «высоких технологий». Только-только была взорвана атомная, а затем и водородная бомбы, запущен первый спутник, созданы и поставлены на промышленное производство транзисторы и транзисторные приемники, на вооружение ставились ракеты. Главным героем общества был высоколобый «физик» в свитере и брюках с пузырями на коленях. Знаменитая фраза «что-то физики в почете, что-то лирики в загоне» в значительной мере определяла настрой интеллигенции того времени. Начавшаяся в те же годы политическая «оттепель» только подхлестывала эти настроения.

Реформа системы образования происходила на волне некоторого «оттепельного ослабления вожжей». Начальство неожиданно поняло, что заставлять человека получать специальность по факту «прописки» не только нецелесообразно, но попросту вредно. Поэтому было разрешено поступать в 9 класс, выбирая интересующую специальность, независимо от места жительства. Таким образом, в 1958 году, впервые с начала 30-х годов, старшеклассники получили некоторую свободу выбора. Городские газеты и радио регулярно сообщали, что в школе № NN объявляется приём учащихся в 9 класс для подготовки автослесарей, пекарей, швей-мотористок, штукатуров и т.п.

В этих условиях объявление о том, что в некоей школе № 2 объявляется приём учащихся в 9-й класс для подготовки «радиомонтажников» и «сборщиков радиоэлектронной аппаратуры» вызвало подлинный бум. Интеллигенция Москвы, естественно, ухватилась за возможность дать детям профессию не «пекаря широкого профиля» или «штукатура-бетонщика», а близкую к самым востребованным в то время направлениям развития научно-технического прогресса. Школа столкнулась с бешеным наплывом желающих. В исключительно короткие сроки все места в классах были заполнены.

Уже весной следующего года стало ясно, что ситуация повторится, причем в гипертрофированном виде. Руководство школы вышло в РОНО с просьбой увеличить число старших классов. Учитывая, что заполняемость младших классов была очень низкой, РОНО неожиданно пошел навстречу. Число 9-х классов было увеличено, но всё равно число желающих получить престижные специальности превышало число возможных мест. Возник «конкурс». Всякий конкурс требует внятной системы отбора. Ясно, что отбирать старшеклассников для обучения столь высокотехнологическим специальностям необходимо по уровню знания физики и математики. Для этого требовались специалисты, и школа решила обратиться в близлежащий Московский университет.

Возник альянс с механико-математическим факультетом МГУ. Студенты мехмата, в том числе и выпускники школы, начали принимать вступительные экзамены во 2-ю школу. В 1963 г. профессор-математик Е. Б. Дынкин преобразовал школьный математический кружок при мехмате МГУ в Вечернюю математическую школу (ВМШ), занятия которой проходили и в МГУ, и в здании 2-й школы. Многие ученики ВМШ (а ВМШ принимала школьников 6-7 классов) начали поступать в 9-е классы 2-й школы. Появились новые направления специализации — кроме радиомонтажников, школа стала давать специализацию «оператор вычислительных машин», началось активное преподавание программирования, что в свою очередь потребовало дальнейшего усиления математического цикла. Приём в младшие классы прекратили. В школе остались только классы с 9 по 11.

В 1964 г. Овчинников пригласил Дынкина преподавать спецматематику во 2-й школе. Дынкин согласился и, более того, привёл в школу большую когорту своих учеников — аспирантов и старшекурсников.

По известному закону диалектики о «переходе количественных изменений в качественные», вся эта система не могла не привести к серьезным изменениям в самом существе школьного образования. Казалось бы, отбор производился только по математике. Однако сам факт серьезного отбора с большим конкурсом приводил к тому, что в школе формировался коллектив учащихся, абсолютно не похожий на обычные советские средние (ведь слово-то какое придумали гнусное) учебные заведения. В основной массе все хотели учиться и видели, что их учат. Это, соответственно, формировало и коллектив педагогов.

В начале 60-х годов школа завоевала определенное имя в среде московской интеллигенции. Это привело к тому, что многие представители научной и гуманитарной элиты стали приводить в школу своих детей. Многие представители этой, казалось бы «золотой молодежи», прекрасно учились в школе и впоследствии вполне достойно продолжали свои династии, зачастую, впрочем, в совершенно иных областях интеллектуальной деятельности.

По воспоминаниям Исаака Семеновича, приём этих учеников, как правило, сопровождался беседой с Шефом, в ходе которой академику, профессору, адмиралу и т.п. объяснялось, что принять его отпрыска в школу без разрешения РОНО практически невозможно. После бурных объяснений Шеф, скрепя сердце, соглашался, но лишь «за взятку». В качестве таковой соответствующий представитель интеллектуальной элиты брал на себя обязательство либо прочесть курс лекций (по субботам), либо вести факультатив, либо прислать в школу своих учеников и т.п.

Собственно говоря, Евгений Борисович Дынкин и положил начало этому, весьма позитивному «взяточничеству». Как раз в то время, когда он со своими аспирантами и студентами пришёл в школу, что называется, всерьёз, в школу поступила Ольга Дынкина, его дочь.

В результате, только на нашей памяти в школе, наряду с Дынкиным, активно работали профессора МГУ Б. В. Шабат и проф. О. В. Локуциевский, читали лекции такие блистательные физики, как проф. М. С. Хайкин, дочка которого училась на нашем потоке, и академик А. С. Боровик-Романов, сын которого поступил в школу чуть позже.

Еще до Е. Б. Дынкина активно участвовал и в математической и в общекультурной жизни школы академик Израиль Моисеевич Гельфанд.

Профессор Физтеха В. П. Смилга не только вёл факультатив по физике, но и организовал в школе (еще в 1968 г.!!!) приём «специального экзамена», успешная сдача которого давала преимущественное право на поступление в Физтех.

Названные мною фамилии отнюдь не исчерпывают список «взяткодателей». Я привёл лишь тех, да и то, наверное, не всех, с кем пересекался лично.

Если в области специальной математики основную роль в первые годы развития школы играл Е. Б. Дынкин и его ученики, то подбор остальных кадров определял В. Ф. Овчинников и узкий круг его единомышленников, в который в разные годы входили И. С. Збарский, Ф. А. Раскольников, З. А. Блюмина, Г. Н. Фейн и некоторые другие учителя.

Как мне кажется, в школе некоторым, возможно, неявным, образом осуществлялась и обратная связь. Учителя, не находившие «общего языка» с учениками, как правило, не задерживались в школе надолго. Дело было не в строгости или иных личных качествах учителя. Негласная школьная молва достаточно объективно оценивала как знания предмета и общую культуру преподавателя, так и его человеческие качества, и способность к нестандартным решениям в сложных, зачастую конфликтных «педагогических» ситуациях. Не менее существенным критерием оценки было и наличие (или отсутствие) стремления и желания научить ученика думать, а не просто знать. При этом, окунувшись в особую культурную среду, формировавшуюся в школе, ученики мгновенно, шестым чувством, определяли представителей инородной, «наробразовской культуры», искренне не способных всерьез, а не формально, относиться к ученикам как к личностям.

В результате в школе возникла трехуровневая система естественнонаучного образования. Высшим, хотя и не вполне организационно совершенным и стабильным уровнем были лекции, семинары и факультативы «великих». Следующим уровнем были стабильные, включенные «в сетку часов» лекции по «спецматематике», которые, как правило, тоже читали серьезные ученые, и семинары, которые вели их ученики. Ну и, наконец, обычная математика и физика, которые вели школьные учителя. При этом уровень преподавания этих, «обычных», предметов тоже был исключительно высоким.

Конечно, и в условиях хрущевской «оттепели» и тем более в период брежневских заморозков, в школе не могло не быть преподавателей, не только не вписывающихся в эту культурную среду, но и активно ей противодействующих.

Необходимо отдать должное В. Ф. Овчинникову — даже среди школьных «стукачей» не было слабых учителей.

И химичка Клавдия Андреевна Круковская, о которой слагались легенды, (а непечатные надписи «Крука-сука» еще долгие годы после нашего ухода из школы можно было найти и в горах Кавказа и Памира, и даже в Парижских общественных туалетах), и математик Алексей Петрович Ушаков, по прозвищу Бегемот, о котором по школе ходили упорные слухи, что он идейный и «служебный» коллега «Круки», и историк Илья Азарьевич Верба, официально присланный для срочного исправления вреда, нанесенного нашим юным умам Анатолием Якобсоном, — все они были весьма неплохими учителями, особенно если сравнивать их с уровнем обычного учителя из обычной районной школы*.

Нам, ученикам школы, трудно судить, происходило ли формирование педагогического коллектива школы стихийно, или было сознательной политикой Овчинникова, Дынкина и его учеников, Збарского, Якобсона, Фейна, Блюминой, Раскольникова, Камянова, Сигаловского, Смилги и ряда других блестящих педагогов. Однако совершенно очевидно, что во второй половине 60-х годов в школе сформировался удивительный симбиоз блестящих преподавателей естественников с широчайшим гуманитарным кругозором и не менее блестящих преподавателей гуманитарного цикла, которые ясно понимали важность и необходимость серьезных естественнонаучных знаний. В эти годы Вторая школа имела устойчивую репутацию физико-математической школы с историко-филологическим уклоном. Небезынтересно, например, что Зоя Александровна Блюмина, блестящий педагог словесник, в 1967-69 гг. была завучем школы по математике.

Начав писать эти заметки, я стал разыскивать любую дополнительную информацию о школе. Меня интересовала дальнейшая судьба некоторых наших учителей, о которых у меня не было достоверной информации. Запросив в Yandex-е «Музылев» я довольно быстро нашел два материала, в которых упоминался наш Александр Владимирович. Одним из них была любопытная статья Л. А. Ашкинази «Школа как феномен культуры», в которой на примере математических школ 60-х годов вообще и 2-й школы в частности, изложен весьма интересный взгляд на удивительное сочетание гуманитарного и физико-математического образования, присущего этим школам.

К моменту нашего поступления в школу, т.е. к 1965 году, в стране сменилось руководство. Импульсивного реформатора Хрущева сменил долгосрочно-застойный Брежнев. Хотя на тот момент еще было трудно представить масштаб застоя, к которому приведет страну это новое руководство, но то, что «оттепель» сменилась «сильным похолоданием», а затем и «заморозками», видно было сразу.

Не могло это не коснуться и системы образования, ведь всякая новая метла метёт по-новому. Политехнизацию среднего образования не то, чтобы отменили, но фактически она заглохла. Более того, с 1965-66 учебного года школы перевели на 10-летний цикл обучения.

В связи с этим и был произведён эксперимент по приёму в 7-е и 8-е классы, счастливыми участниками которого стали мы. В 8-м классе мы еще застали в школе остатки производственных цехов на втором этаже, а также некие глухие упоминания о том, что выпускные 11-е классы делятся на «математические» и радиотехнические». Придя в 9 класс, мы обнаружили, что «цеха» разобрали, а на их месте построили новые аудитории.

Школам пришлось вынести двойной выпуск — одновременно выпускались 11-е и 10-е классы. Для нашей новой школы это было особенно сложно: одновременно выпускалось 14 (!!!) классов. Вся эта ситуация создала огромную напряженность с поступлением в ВУЗы, которые, естественно, не имели возможности увеличить приём в 2 раза, что автоматически привело к росту конкурса. Тем не менее, практически все выпускники 2-й школы поступили в ВУЗы, причем в самые «престижные», о чём нас 1-го сентября 1966 года извещал большой плакат, висевший в вестибюле школы.

Так что к началу второй половины 60-х годов 2-я школа подошла, что называется, в «пике формы» и на творческом подъеме. Однако всякий подъём, особенно подъём самостоятельный, не санкционированный, а тем более, творческий, в той стране и в те времена мог быть только предварительной ступенью для спада или, что еще хуже, падения. Школа раздражала всех и вся. В упомянутой выше статье Л. А. Ашкинази сформулирована основная причина этого чиновничьего раздражения: «Школа была абсолютным нонсенсом в силу своего главного свойства — в ней учили думать». Такую школу в такие годы просто не могли не попытаться разогнать. Необходимо было только найти предлог. Долго искать «наробразовским» охранителям не пришлось.

Начало долгой (почти 5-и летней травле) было положено скандалом, странный характер которого очень точно выявил, как именно собирается «мести» новая метла. В первом выпуске 10-х классов было три класса, математику в которых вёл Е. Б. Дынкин. В той же статье скандал описан так:

«В 1966 г., когда Дынкин доучивал свою параллель из трех 10-х классов, разразилась катастрофа. В этих классах около половины учеников должны были получить медали. Такое отклонение пройти без скандала не могло. Отчасти скандал был связан, по-видимому, с тем, что наши советские родители стали писать жалобы, так как кому-то медали не досталось. Начались вызовы то на один ковёр, то на другой, комиссии, разборки, приказы... В итоге Дынкина из школы «ушли», хотя он и остался руководителем ВМШ МГУ.

В 1967 г. за подписание письма в защиту Гинзбурга и Галанскова его уволили с мехмата. Он оказался без работы и потерял возможность, по крайней мере, легально, сотрудничать со школой».

Не меньшим жупелом для властей была «кадровая» и «закадровая» политика В. Ф. Овчинникова. Под «закадровой» имею в виду широкую практику чтения преподавателями школы во внеурочное время лекций на темы, отнюдь не всегда связанные с учебным процессом. В неменьшей степени «охранителей» раздражала система приглашения лекторов (часто родителей учеников), читающих лекции по самым разным, зачастую нетривиальным и абсолютно не учебным проблемам.

Из лекций, которые читали преподаватели, можно упомянуть лекции Анатолия Якобсона о русской поэзии, где, кроме собственно «поэтических» моментов, естественно затрагивались и «историко-поэтические», а история большинства русских поэтов первой половины XX века, да и сами их фамилии были в эти времена предельно табуированы. Его «поточные» лекции по истории, хотя формально и лежавшие в рамках курса истории, также могли дать пищу «компетентным органам».

Обычно лекции заканчивались следующим:

«Ну, так... осталось еще до звонка 5 минут... Ну, быстренько запишите, что обо всём этом вы будете говорить на экзаменах».

Например, то, что хорошо помню сам:

«Запишите: Штурм Зимнего Дворца, которого, как вы теперь знаете, не было вовсе, произошел 25 октября 17 года...».

Не менее интересны и необычны были лекции Германа Наумовича Фейна о философии Льва Толстого.

Можно себе представить, что по этому поводу думали и писали представители Конторы в своих подробных отчетах.

В этом же ряду находился и ЛТК (Литературно-театральный коллектив) — школьный театр, созданный и бессменно руководимый Исааком Семеновичем Збарским. Подбор пьес, что ставились, читались и обсуждались в театре, и сам коллектив ЛТК, в котором практически на равных участвовали и восьмиклашки и студенты-старшекурсники, бывшие выпускники школы, и преподаватели, — всё это не могло не вызывать раздражения.

В школу приезжали актеры опальной Таганки, неоднократно бывал и выступал Булат Окуджава, пел Михаил Анчаров, устраивались регулярные литературные концерты.

Из «внешних» запомнился цикл лекций о проблемах международной политики, которые прочел крупный, по-видимому, диссидентствующий аналитик из МИДа, вернувшийся из длительной зарубежной командировки. Лекцию он начал с просьбы ничего не записывать и выключить магнитофон. Это произвело на всех «серьезное» впечатление. Идеи о «полюсности» современного мира, об устойчивости «трехполюсного мира» (СССР, США и Китай) и неустойчивости двухполюсного (СССР, США), столь модные сегодня, у меня остались в памяти с тех давних пор. (Возможность существования однополюсного мира даже диссидентствующий политолог тогда просто не мог себе представить).

Очевидно, что власть должна была быть недовольна и отсутствием «политически грамотного подхода» к «национальному» вопросу. Действительно, как написано в уже упомянутой статье Л. А. Ашкинази, «национальный вопрос ... во 2-й ... школе не стоял. И это — во времена не просто государственного (что одно время было модно подчеркивать), а активного государственного антисемитизма. По-видимому, отсутствие проявлений антисемитизма в этих школах было следствием культуры, которая всегда как-то ограничивает пошлость среды». Возможно, такое объяснение отсутствия антисемитизма во 2-й школе и является частью правды, но весьма малой частью. Просмотрев выпускные фотографии тех лет на сайте Второй школы (http://www.school2.ru/), легко убедиться, что антисемитизм было проявлять почти некому. Именно этот факт и раздражал власти. Достоверно известно, что Овчинникова не раз вызывали в соответствующие инстанции и требовали, чтобы он навёл порядок с приёмом евреев в школу или хотя бы соблюдал среднюю процентную норму. Тем не менее, всё оставалось по-прежнему.

Все эти факторы в сочетании с массовым (по тем временам) отъездом преподавателей в Израиль, активной диссидентской деятельностью Якобсона (он в эти годы был редактором «Хроники текущих событий»), упомянутым делом Сигаловского, приемом в школу Сашки Даниэля, не могли не вызвать недовольства, раздражения, а потом и озлобления властей. Начались бесконечные комиссии, проверки. В разгар всех этих событий сменилось Московское партийное руководство. «На Москву», т.е. первым секретарем МГК КПСС, был посажен недавний руководитель советских профсоюзов В. В. Гришин. «Проблема 2-й школы» была доложена лично ему, и, проявив неожиданную образованность и способность к не вполне очевидным выводам, он сформулировал четкую и недвусмысленную позицию партии: «Лицеи нам не нужны, мы знаем, к чему они приводят».

Результат был очевиден. В 1971 году Овчинникова чуть было не исключили из партии (ограничились строгим выговором и снятием с работы). Одновременно сняли с работы трех завучей. В то время Владимир Федорович по совместительству был директором ЗМШ (Заочной математической школы). Эту работу ему, к счастью, не запретили, а у руководства мехмата хватило гражданского мужества не проявить похвального рвения. Долгие годы это было для него единственной возможностью заработка.

Так закончился романтический период развития Второй школы. Дальнейшая история Второй школой не является предметом этих записок.

НАШ «Б» КЛАСС

Как я уже писал, после зачисления в нашем «Б» классе было 39 человек, из них 6 девчонок. Перезнакомились мы все довольно быстро, и столь же быстро начали формироваться всяческие неформальные компании. Две девчонки ушли из школы довольно быстро, не оставив у меня в памяти ни имен, ни облика. Остальные — Наташа Тетерина, Наташа Симонович, (которую мало кто из нас звал и зовет Наташей, так как за ней с первых дней закрепилось прозвище «Симочка», и которую ныне на исторической родине многие знают под именем Нехама Полонски), Ирка Попова (ныне Сычева) и Таня Чемазокова (ныне Горкина) и сегодня участвуют во встречах нашего класса. Перечислить всех мальчиков невозможно, однако список класса приведен в приложении. Сразу же обратили на себя внимание, огромный и очень добрый увалень Володя Закалюкин, которого сразу же все стали называть «ЗАК» (а чаще ласково — ЗАКУША), и группа «мелких» — маленький и юркий Сашка Горкин, очень тихий, симпатичный Сашка Генкин, и Володя Резник, быстро получивший прозвище Кролик, которым мы все пользуемся и поныне. По воспоминаниям Наташки Тетериной автором этого прозвища был Музылев. То ли в связи с его уходом в армию, о чём мы все ужасно переживали, то ли еще до этого, на каком-то диктанте, Музылев выдал: «Ну, что ты, Резник, смотришь на меня добрыми, как у кролика, глазами». Это пришлось очень впору. Витя Батоврин, высокий и худой, сразу же отличился двойкой у Музылева, а в дальнейшем выделялся спокойной основательностью на семинарах по математике и уроках физики.

Одним из сильнейших учеников оказался огромный ЗАКУША, который неоднократно помогал и мне и Яшке, растолковывая то, что мы недопоняли на занятиях, а также снабжая своими, очень аккуратно исполненными конспектами тех занятий, которые мы по разгильдяйству, прогуливали.

В классе быстро образовалось несколько групп, которые впоследствии стали центрами кристаллизации более широких компаний. Многие ребята были знакомы и до Второй школы, в основном по занятиям в ВМШ, хотя, как позже выяснилось, и не только. Милейший и очень умный Борька Черкасский давно дружил и с Кроликом, и с Симочкой. Володька Каплун, которого, естественно, прозвали КАПА (или, чаще, Капочка), раньше учился с Юркой Перлиным. Про нас с Яшкой я уже написал. Яшка быстро подружился с Андрюшкой Черняком, у меня тоже возникли с ним очень теплые отношения, и эта дружба продолжалась долгие годы, да и сейчас, при редких с ним встречах, общение с ним доставляет большую радость. В классе было двое близнецов — Ганя и Юра Зусманы. Они были довольно похожи внешне, но, на удивление совершенно разные по характеру и стилю общения. Особняком держались спокойный и основательный Марк Кельберт (называть его Мариком никто даже не попробовал, в отличие от милейшего Марика Левина, которого сразу все звали только Мариком.) и Андрей Сеславин. Всегда было интересно с Женькой Трилесником, который уже в школе отличался весьма парадоксальными взглядами на жизнь. Ясно, что каждый «Б»-эшник заслуживает отдельной главы в любых воспоминаниях о нашей Второй школе, но такой подход сделал бы этот опус абсолютно нечитаемым.

По-видимому, процессу знакомства и формирования компаний сознательно помогали и учителя. В самом начале учебного года — в конце сентября или начале октября был объявлен «Ежегодный Общешкольный Турслет». Совершенно не помню, где он проходил — где-то в ближнем Подмосковье. Организация слета была на высоте: вокруг большой поляны с общим костром размещались все 25 классов. Многое организаторы (старшеклассники, Шеф и Макеев) предусмотрели заранее, но стоянку каждый класс выбирал и обустраивал самостоятельно. За лагерь, костер, палатки, еду и т.п. каждый класс отвечал сам.

Подготовка началась примерно за неделю. Сразу же выяснилось, что далеко не все идут на слет — кто-то не захотел сам, кого-то не отпускали родители. Тем не менее, человек 20 записались. Тут-то и выяснилось, что Неля (как мы все быстренько стали за глаза называть нашу «классную») никогда ни в какие походы не ходила, и с чего начинать, просто не знает. У меня к этому времени был полученный за горные походы в Приэльбрусье значок «Турист СССР», которым я безмерно гордился и постоянно носил на школьной курточке. У Яшки тоже был некоторый туристический опыт многочисленных поездок в пионерлагерь Академии Наук. Мы нахально предложили свои услуги, и Неля с радостью «сбросила» на нас всю организацию.

Неподалеку от нашего с Яшкой дома, на задах Елисеевского (в Козицком переулке), в том же доме, где была наша районная поликлиника, располагался городской клуб туристов. При нем был клуб туристической песни, куда мы несколько раз заглядывали раньше и, кроме того, естественно был и прокатный пункт туристического инвентаря. Там мы и взяли напрокат несколько «палаток-брезентушек». Я взял из дома алюминиевое цилиндрическое ведро, какие-то котелки оказались и у других «турслетчиков». У Яшки дома была кожаная кобура от настоящего нагана. Мы ее выпросили, немного испортили, и она превратилась в шикарную кобуру для очень модного в те времена цельнометаллического туристического топорика с резиновой литой рукояткой, в просторечии именовавшегося «смерть туриста». Мы по очереди надевали «кобуру» на пояс, и нам казалось, что выглядим мы как заправские туристы.

Общими усилиями всей команды мы поставили лагерь, приготовили дрова, соорудили костер, сварили еду, и, если мне не изменяет память, Шеф, который обходил «дозором владенья свои», остался доволен теми макаронами, которыми мы его угощали.

Все ходили в соседние лагеря — дружить, знакомиться, петь (и пить) под гитару. У нас гитары не было, что, как ни странно, помогло в знакомстве со старшими.

Проводилась куча разных туристических конкурсов типа «кто быстрее с трех спичек разожжет костер». Шеф, у которого на штормовке гордо блестел значок какого-то, по-моему, первого, разряда по альпинизму, демонстрировал со старшеклассниками технику переправы через глубокий овраг (по натянутому альпинистскому тросу). Смелым желающим давали возможность попробовать, я, правда, не рискнул.

Поздним вечером наиболее активная мужская часть класса собралась в одной из палаток, дабы приступить к наиболее важному мероприятию слета - распиванию привезенного нами с собой вина. В самый неподходящий момент в палатку зачем-то заглянула Неля. Поняв, что там происходит что-то непотребное, она немедленно ретировалась. Мы предельно быстро завершили в меру вкусный, но весьма увлекательный, в основном своей полной запрещенностью, процесс, и пошли к костру. Самым интересным во всей этой истории была реакция Нели, которую нам пересказали наши девчонки. Придя в «женскую» палатку, Неля сокрушенно сказала: «Кажется, мальчики пьют. Вот если бы там были Саша с Яшей, они бы этого никогда не допустили». По-видимому, наша активная деятельность по организации слета подняла нас в ее глазах на недосягаемую высоту. Как известно, падать тем больнее, чем выше заберешься, но, к огромному сожалению, столь лестное о нас мнение продержалось у Нели очень недолго, о причинах чего я попробую написать несколько ниже.

Формированию компаний очень помогло также и то, что у многих наших одноклассников дни рождения оказались в начале учебного года. Вечеринки по этому поводу следовали с короткими перерывами весь октябрь и первую половину ноября. Мы познакомились ближе, познакомились и с родителями наших новых друзей. Особенно сильное впечатление на меня произвели дни рождения девчонок — Таньки Чемазоковой и Ирки Поповой.

Танька жила в старом, очень уютном деревянном доме, в тихом переулочке в районе Новослободской улицы, неподалеку от Театра Советской Армии. Что было для нас совершенно удивительным, жила она одна (во всяком случае, никаких намеков на присутствие взрослых в ее квартире да и в жизни не наблюдалось). Кажется, ее родители жили где-то за границей, а с ней жила бабушка, присутствия которой мы совершенно не ощутили. Собралась исключительно теплая компания, пели под гитару, танцевали, пили, учась произносить тосты...

Не помню точно, этот ли именно день рождения послужил причиной некоторого скандала, тем более удивительного, что Егор Лигачев в это время «прозябал» в должности первого секретаря Томского обкома КПСС, и в Москве, а уж тем более во Второй школе, веса не имел. Впрочем, конкретный повод ничего не определял.

Дело в том, что некоторые родители сочли необходимым с возмущением сообщить Неле, что «на дне рождения имярек их дети были вынуждены (именно в такой формулировке) пить вино, и, о ужас, даже кое-что покрепче». Сообщение послужило поводом для разбирательства на родительском собрании. На собрание пришел и Шеф, что бывало нечасто. Уж и не знаю, по какой причине, но на это собрание пошла не мама, как обычно, а отец. Отец мой был человеком довольно вспыльчивым, сдерживаться не любил, и при этом обладал определенными принципами. Больше всего на свете он ненавидел ханжество и пошлость. Посему, выслушав причитания родителей и блеянье Нели, он не выдержал и высказался со всей определенностью. Во-первых, он уверен, что в этом возрасте «дети» в любом случае будут пробовать выпивать, что так было всегда, и очень глупо вставать в позу «страуса» и делать вид, что этого нет. Во-вторых, он считает, что лучше, чтобы дети пробовали пить не по секрету, в подворотнях, а дома, за столом с вкусными закусками, и не всяческую бурду в диких объемах, а хорошие и вкусные напитки в умеренных количествах. В-третьих, он официально заявляет, что когда будет праздноваться день рождения его сына, то на столе будет хорошее вино. Посему, если кто не хочет, чтобы «дети» пили вино, то пусть их к нам домой и не пускает. Еще долго Шеф припоминал мне эту историю при каждом удобном случае.

День рождения Ирки Поповой проходил совершенно в другом стиле, хотя вино на столе, конечно же, было. Были ее родители — милейшие московские интеллигенты. Иркин отец оказался увлеченным фотолюбителем, он очень интересно без подготовки и постановки много щелкал. В результате у меня дома до сих пор стоит один из лучших наших с Яшкой совместных портретов*.

Кроме друзей по классу, там был и Иркин старый приятель — Юрка Збарский (сын Исаака Семеновича Збарского), который, как оказалось, учился в нашей же школе, но на класс моложе. Юрка жил в соседнем с Иркиным доме на Якиманке, и его родители дружили с Иркиными еще в то время, когда Ирка и Юрка «под стол пешком ходили».

Примерно в этом же стиле происходили сборища у Симочки и у Наташки Тетериной, где мы познакомились с ее родителями — тихой, милой, но очень жесткой Миррой Павловной и Львом Вениаминовичем Гурвичем, молодым и очень талантливым физиком. Яшкин день рождения был на следующий день после Наташки, и еще долгие годы в начале ноября наша компания встречалась два дня подряд.

Знакомство с Юркой, быстро переросшее в настоящую дружбу, продолжающуюся уже почти сорок лет, сыграло в нашей с Яшкой второшкольной (и не только второшкольной) судьбе огромную роль. От Юрки мы узнали о существовании в школе ЛТК - Литературно-театрального клуба (или «коллектива», как стыдливо расшифровывали это название в официальных школьных документах) и вскоре стали его активными и увлеченными участниками. Создателем и бессменным художественным руководителем клуба был Юркин отец. ЛТК был настолько большим и серьезным явлением второшкольной жизни, что ниже я обязательно напишу об этом отдельно. Здесь же отмечу, что Исаак Семенович был в этот момент и классным руководителем выпускного 11-го класса, а Юрка в этом классе был, что называется на положении «сына полка» - достаточно сказать, что Исаака Семеновича в классе все называли «Суур», а Юрку - «Вяйке». Довольно долго и мы все звали Юрку — Вяйке. Через Юрку (и через ЛТК) мы познакомились почти со всем классом Исаака Семеновича, а с наиболее колоритными фигурами - Володей Бусленко (по прозвищу Бус) и Толей Левиным даже подружились.

В общем где-то к октябрю у нас сложилась достаточно тесная дружеская компания, в которую входили все девчонки, мы с Яшкой, примерно в это время появившейся в классе Сашка Даниэль, Андрюшка Черняк, Сашка Горкин и еще некоторые ребята из класса. Все мы тесно общались и с Юркой, и с выпускным классом. Вся компания увлеченно ходила на «заседания» ЛТК, где мы познакомились (и подружились) с многими старшеклассниками, а также выпускниками школы, многие из которых продолжали активно работать в ЛТК, уже будучи студентами и аспирантами самых престижных вузов Москвы — Физтеха, мехмата МГУ и др.

Отдаленность школы от дома и разбросанность друзей и приятелей по самым разным районам города сильно способствовала повышению нашей мобильности и «независимости». Родительский контроль над нашим времяпрепровождением сильно ослаб, так как осложнялся огромным количеством внеурочных мероприятий и необходимостью работы в библиотеке. Бурная «общественная» жизнь, тем более в молодежной, но весьма разновозрастной компании, не сильно облегчала для них возможность контроля. Учитывая, что было нам всем лет 14-15, эта «общественная» жизнь трансформировалась в активно и многопланово протекающую жизнь «личную». Конечно же, нам казалось, что всё это успешно сочетается с напряженной учебой, которая на самом деле отнимала у нас много и сил и времени. Однако сочетаемыми эти процессы казались только нам. Учителя же явно видели, что нас на всё не хватало.

Несмотря на всю демократичность, терпеть прогулы (во всяком случае, от 8-классников) в школе готовы еще не были. А прогуливать мы начали довольно массово. Ведь для «личной» жизни нужно было время. С ностальгической, печальной радостью вспоминаются осенние прогулки по тихому и по-утреннему пустому Нескучному саду. На культурный досуг и другие занятия тоже требовалось время, и наиболее удобными оказывались как раз часы школьных уроков.

Именно в учебное время, как правило, происходили и массовые походы в кино и «клубные» сборища в Ленинской библиотеке. В те годы мы смотрели (зачастую не по одному разу) все выходящие на экраны Москвы фильмы. Возникла «традиция» — если опаздываешь к началу занятий — идешь в кино. В результате, как правило, опаздываешь и на вторую пару — тогда опять идешь в кино...

Часто, особенно в старших классах, компания с утра постепенно собиралась в Ленинке. Мы занимались, готовились к семинарам, писали сочинения, читали, потом убегали часа на два-три в кино и возвращались обратно.

Массовые прогулы не способствовали улучшению взаимопонимания с Нелей. Как уже упоминалось, ни я, ни Яшка вообще не отличались «ангельским» поведением. Возникали конфликты. Конфликты на «учебной» почве перерастали в сугубо «личные», особенно с Нелей. Сейчас я уже не помню ни причин, ни содержания большинства этих скандалов, но один случай помню достаточно хорошо:

Конец апреля 1966 года. Тепло, солнышко. На большой перемене мы с Яшкой курим перед школой. Малышня (т.е. 7-й класс) затеяли «игру» — кидаться кусками еще мерзлой земли в окна второго этажа. Кидают и в окно нашего класса. Сверху ребята пытаются ловить и кидать обратно. Мы с интересом наблюдаем, не принимая участия. В какой-то момент сверху раздается какой-то крик, семиклашки быстро разбегаются, а в окне появляется разъяренное лицо Нели, вся голова которой в грязном песке и земле. Один из бросков разбился о притолоку двери класса как раз в тот момент, когда Неля в него входила. Внизу — только мы с Яшкой.

От былой «любви» к Саше с Яшей у Нели давно не осталось и тени. Как правило, любой «скандал» заканчивался «выволочкой» в кабинете у Шефа. В зависимости от масштаба содеянного следовал либо просто вызов родителей в школу, либо так называемое «исключение». Это хорошо отрепетированное драматичное действо происходило весьма театрально. Шеф выводил нас в свою малюсенькую приемную, где царствовали школьная АТС и управлявшая ею секретарь школы — Людмила Николаевна. Молчаливо считалось, что на бытовом уровне, в вопросах, не носящих педагогического характера, она «управляла» не только АТС, но и всей школой. Царственным жестом показывая на «исключаемых», Шеф театрально произносил свою сакраментальную фразу: «Людмила Николаевна, выдайте им документы». Далее следовали наши звонки на работу родителям, как правило, мамам, их приезд в школу, и тяжелые разговоры с Шефом, редко кончавшиеся чем-либо позитивным.

С этого момента нам «как бы» запрещалось приходить в школу и пребывать в классах на уроках. Правда, и мы, и большинство учителей не очень-то обращали внимание на такие запреты. Бывали впрочем и исключения — одним из них была Неля, что не облегчало наших с ней и без того тяжелых отношений. Длительность периода «исключения» колебалась от 2-3 дней до 2 недель. Мне до сих пор не удается понять, чем руководствовался Шеф, выбирая момент отмены наказания, когда он тихо и совершенно без театральности говорил Людмиле Николаевне: «Ну, уж ладно, примите у них личные дела», но, как мне представляется сегодня, это отнюдь не очевидно определялось «тяжестью» содеянного.

Последнее исключение, «окончательное и бесповоротное», произошло в период сдачи «выпускных» экзаменов за 8 класс, и нас исключили «окончательно».

В день устного экзамена по геометрии мы все явились в школу утром, так как Неля не сочла необходимым предупредить нас, что класс делится на две группы, а у второй группы экзамен начнется в два часа. Часа два мы толклись перед аудиторией, в которой шел экзамен, потом это надоело и нам, и учителям. Нам в «мягкой» форме было рекомендовано до двух «погулять». Гулять не хотелось, и мы пошли за школу, где и уселись в саду, в тенечке. Немного поскучали, а потом выяснилось, что у кого-то с собой колода карт. И мы начали во что-то играть (думаю, что в «дурака» или, в крайнем случае, в «кинга»). Примерно через полчаса из задней двери школы вылетел разъяренный Шеф, который сам увидел нас из окна лестничной площадки. Естественно, что зачинщиками возмутительного и циничного безобразия объявили нас, и результат был предопределен.

Вопрос разбирался на педсовете. К удивлению Шефа, некоторые учителя нас активно защищали, возлагая вину за произошедшее безобразие не столько на нас, сколько на Нелю. Точно знаю, что среди активных защитников был Наум Матусович и, по менее проверенным слухам, Якобсон. Решение было принято парадоксальное, однако действенное. Нам разрешили сдавать вступительные экзамены в 9-й класс на «общих основаниях».

Надо ли говорить, что их принимали наши друзья и приятели. Лично у меня экзамен принимал Марик Гельштейн.

Нас, конечно же, «приняли обратно», но, к нашему огорчению, запихнули в разные классы. На первый взгляд решение было ошибочным, чтобы не сказать просто «диким». Хотя Шеф и освобождал от нашего тлетворного влияния будущий 9 «Б» класс, но, казалось нам, закладывал мину замедленного действия сразу же в два новых класса. Однако, как выяснилось из дальнейшего развития наших со Школой взаимоотношений, в этом парадоксальном решении в очередной раз проявилась гениальность Шефа.

В те годы мы, конечно же, не мыслили в таких категориях. Однако удивительная способность Шефа к нестандартным ходам и поступкам вызывала во всех нас восторженную любовь, удивительно сочетавшуюся с не менее восторженным «страхом и ужасом». Об удивительной способности Шефа появляться в самых неожиданных местах и в самые неожиданные моменты в школе ходили легенды. Хорошо помню один случай, произведший на нас с Яшкой впечатление, близкое к мистическому.

Не помню, почему, но мы в очередной раз решили «слинять» с уроков. Когда мы спускались на первый этаж, пронесся слух «Шеф внизу». Мы спрятались в «курилке» на втором этаже. Минут через десять «разведка» донесла, что «Шеф ушел». Мы радостно побежали вниз и пошли к универмагу «Москва» купить сигарет, поесть мороженого и пообщаться. Надо сказать, что «курилка» универмага, располагавшаяся в подвале, служила, особенно в теплое время, неким клубом, где часто собирались разномастные второшкольные компании либо во время перемены, либо перед школой, либо как на промежуточной базе. Зашли туда и мы. Вдруг, как это иногда бывало, кто-то закричал: «Шеф идет». Все мигом разбежались по этажам огромного универмага, где обнаружить прогульщиков было практически невозможно. Выждав некоторое время, мы направились в сторону дома. И вот, примерно минут через сорок, когда полностью расслабившись, мы с Яшкой мирно шли по Пушкинской площади мимо «Известий», (от остановки пятого автобуса в сторону дома) прямо перед нашим носом выросла знакомая грозная фигура. Спрятаться или убежать не было никакой возможности. От ужаса мы громко поздоровались. Шеф спокойно ответил и прошел мимо. Всё остальное происходило уже наутро в его кабинете. Не помню, что мы плели, но на этот раз нас почему-то не исключили.

Хотя мы и учились на новом потоке еще целых два года, но, как это часто бывает, душой мы с Яшкой остались в «Б» классе. Наша компания да и весь класс «Б» продолжают дружить и встречаться до сих пор, хотя за последние годы всех нас разбросало по всему миру: Россия, Англия, Германия, Литва, Израиль, Штаты — такова сегодняшняя география проживания наших однокашников.

ПОСЛЕ ПЕРЕВОДА

И вот первое сентября 1967 года. Яшка оказался в 9 «Ж», классным руководителем которого была одна из наиболее одиозных фигур нашей школы, уже упоминавшаяся ранее Клавдия Андреевна Круковская, учитель химии, методист района, райкомовско-кагэбешная стукачка, да и вообще абсолютная стерва. Мне повезло существенно больше — я попал в 9 «Е», где классным руководителем был мудрый и спокойный Игорь Яковлевич Вайль. Он появился в школе осенью 1966 года и сразу же был назначен классным руководителем вновь созданного 9 «Е».

Конечно же, и в новых классах у нас завелись приятели и подружки. Мы дружили с Наташкой Раузен (Левитовой), с Верой Бреховских, с Ирой Сокурской, с крохотной Никой Фейгиной, с «испанской внучкой» Луисидой Гарсиа Марено (в просторечии Люськой Марено), с Сережкой Лукашевичем и Рустамом Тонкаевым. Многие наши новые одноклассники влились в нашу «Б»-эшную компанию, на сегодняшнем языке я бы сказал «на правах ассоциированных членов». С Вадиком Фридманом, моим соучеником по «Е» классу, мы с Яшкой и Юркой Ефремовым (Збарским) дружим и поныне, хотя вот уже два года, как Вадик с семьей живет в Касселе. Долгие годы мы с Фридманом близко дружили с Ленькой Кузнецовым, потом, к сожалению, на долгие годы он исчез с нашего горизонта, а недавно проявился из Бостона. Именно у Леньки я в 10 классе выпросил большую общую тетрадь, в которой им были переписаны стихи Цветаевой и Ахматовский «Реквием». Переписанные мною от руки и под копирку листочки со стихами и Реквиемом хранятся у меня в архиве по сей день, производя огромное впечатление на мою дочь.

Так что бурная компанейская жизнь продолжалась и в 9-10 классах, не приводя, впрочем, к таким скандалам, как раньше. Конечно же, скандалы случались и в эти годы, однако из школы нас уже ни разу не «исключали».

Во многом это было заслугой Игоря Яковлевича*, милого, исключительно аккуратно и подчеркнуто элегантно одетого молодого, очень спокойного и мягко интеллигентного человека. За короткий период он завоевал доверие и любовь не только нашего класса, но практически и всей школы. Преподавал он английский язык. В те годы уровень моего английского сильно превышал среднешкольный. Возможно, именно это предопределило наши с ним хорошие отношения.

Помимо английского языка, Вайль сумел на собственном примере научить нас искусству здорового компромисса и способности из всякой конфликтной ситуации выходить с чувством собственного достоинства и с минимальными потерями при сохранении уважения к окружающим. Где мог, он помогал нам во всех школьных проблемах, а когда помочь не мог — просто старался не мешать. Стиль его мягкого классного руководства нам всем очень импонировал.

Кроме того, если в 8 «Б» классе мы были ближе к концу (по успеваемости), то на фоне вновь принятых 9-классников мы быстро оказались в числе первых учеников, да и, в отличие от новеньких, мы в школе чувствовали себя «как рыба в воде». Мы хорошо знали всех учителей, и они — нас.

Не думаю, что мы существенно изменили стиль нашего поведения, во всяком случае прогуливать мы явно стали больше и изощренней, скорее, просто повзрослели и научились лучше лавировать в сложной внутри школьной обстановке. Зачастую необходимость предоставления справок приводила к весьма курьезным ситуациям.

Учиться стало легче, оставалось (особенно в 9-м классе) больше свободного времени, и вся компания стала собираться чаще.

Как мне кажется, особый характер взаимоотношений учеников во Второй школе, приводивший, как уже писалось, к формированию компаний, не связанных ни возрастом, ни принадлежностью к одному классу, в существенной степени воспитывал у нас тот уровень внутренней свободы, который в свою очередь на долгие годы предопределил их отношения к людям и к жизни.

Мы вместе ходили в театры, в музеи, на концерты. Регулярно бегали в Ленинку на «литературные чтения», бывали в Консерватории. К этому периоду относится «освоение» Таганки. Основную роль в этом процессе сыграли Наташка и Юрка. Мы бегали и на «Доброго человека из Сезуана» и на «Павших и живых». Зонги Брехта из «Доброго человека» еще долгие годы были в Юркином гитарном репертуаре.

Бегали мы и на художественные выставки, причем иногда на довольно необычные. Расскажу об одном, очень запомнившемся, случае. Было это осенью 1966 года, в начале 9 класса. Всё началось с того, что Сашка Даниэль рассказал, что в Доме политэмигрантов из Испании открывается выставка картин и рисунков Пикассо из собрания Ильи Эренбурга. Решили поехать. Компания собралась большая и пестрая. Помню, с нами поехала и девчонка из выпускного 10-го класса — очень симпатичная и умная Лена Лозовская. Приехали на Кузнецкий мост. Метро там еще и в проекте не было, а на углу Кузнецкого и Пушечной улицы стоял длинный хвост, уходящий в темную подворотню.

«Хрущевский» хлебный голод 63 года и дикие очереди за «мукой по карточкам», как правило, выдававшейся в темных подворотнях, у всех еще были в памяти. Местные старушки регулярно подходили и спрашивали «что дают?». Ответ «Пикассо» их только раздражал. Не помню, кто из нас пошутил: муку бесплатно дают. Старушка встала. Через несколько минут их было уже человек десять. Когда шутка выяснилась, мы выслушали много интересного про нас, наших родителей и наши лица (в основном носы).

Дом политэмигрантов оказался двумя (или тремя) огромными квартирами на четвертом этаже старомосковского дома. Выставка была страшно интересной, а еще более интересными оказались Санькины комментарии к картинам и рисункам — он как серьезный гид-искусствовед провел блестящую экскурсию, настолько интересную, что слушать его стали отнюдь не только мы, а большая группа посетителей.

Уже довольно поздно мы вышли на улицу. За это время погода совершенно преобразилась. Пошел первый снег. На удивление падала не мелкая крупа, а огромные, медленно парившие в лучах вечерних фонарей снежинки. Зрелище было феерическое. Решили идти гулять. Прогулка привела нас на Пушкинскую, откуда до нашего дома было рукой подать. Я предложил: «пошли все к нам». И мы всей компанией неожиданно завалились к нам в гости. Это не вызвало никакого неудовольствия ни у родителей, ни у бабушки. Мигом раздвинули большой обеденный стол, организовался чай. Мы все взахлеб рассказывали о выставке. Не знаю почему, но я до сих пор прекрасно помню огромные, лучащиеся глаза Лены Лозовской. Мне казалось, что так она смотрит именно на меня. По не вполне понятным причинам этот эпизод врезался в мою память и оставил в душе одно из самых сильных и светлых эмоциональных впечатлений.

В 9 классе мы познакомились с новыми учителями, о некоторых из них я написал в главе, посвященной предметам и программам. Наиболее сильное впечатление на нас произвели такие, более чем положительные во второшкольной истории личности, как И. Я. Вайль, З. А. Блюмина и Г. Н. Фейн, и одиозные Круковская и Алексей Петрович Ушаков, по прозвищу Бегемот.

Так как учившая нас в 9 «Е» литературе Елена Витольдовна Бомоз по каким-то причинам в середине первого семестра покинула школу, к нам пришла Зоя Александровна Блюмина*.

Это была молодая дама монументальных размеров, с громовым голосом и непростым характером. Блюмина была классным руководителем «А» класса из нашей параллели, а, так как среди «ашек» у меня были приятели, я знал, что «ашки» ее безмерно любили. Это, в частности, выражалось в прозвище «Мамочка», которым ее зачастую называли и в глаза. Великолепные отношения с Зоей Александровной установились и у нашего класса, хотя у нас никаких прозвищ не возникло и за глаза мы все называли ее просто «Зоя». Об ее уроках довольно подробно рассказывается в главе, посвященной предметам и программам. Здесь я бы остановился на некоторых особенностях ее характера, который вполне соответствовал ее монументальным размерам.

Когда мы слишком расходились, а это случалось достаточно часто, и попадались ей под руку, то могли получить вполне «любовную», но весьма впечатляющую затрещину, сопровождавшуюся чем-нибудь вроде: «или ты сейчас же успокоишься, или я тебе так дам, что от стенки тебя ложкой отскребывать придется».

На одном из родительских собраний в 9-м классе, посвященных, в частности, проблемам поведения, сначала выступал Герман Наумович Фейн*, бывший в этот период завучем школы, затем Игорь Яковлевич Вайль, классный руководитель моего, 9 «Е» класса, а затем взяла слово Зоя. В пересказе отца, который был на собрании и на которого Зоя произвела совершенно неизгладимое впечатление, дальнейшее звучало так:

Не менее интересными были и некоторые «указания», которые мы получили от нее перед выпускным сочинением.

Сначала необходим некоторый «исторический экскурс». Дело в том, что годы нашей учебы в школе совпали с появлением и гигантским распространением шариковых ручек. Отечественные ручки были крайне несовершенны, часто текли, иногда пачкали тетради, но всё равно были и удобнее и лучше перьевых «школьных самописок». Импортные были малодоступны, хотя изредка появлялись у некоторых из нас. У меня первый в жизни «Паркер» появился в 8-м классе — приехал некий родственник «из Парижа» и привез в подарок ручку и два сменных стержня к ней, — это был поистине царский подарок. Тем не менее, после длительной административной борьбы с «шариками», в ходе которой министерство просвещения издавало приказы о запрете пользоваться «шариками» в школе, цивилизация победила, и к нашему выпуску «шарики» совершенно вытеснили всяческие иные пишущие изделия. Были они всех цветов радуги и всех мыслимых их оттенков.

Так вот перед экзаменом Зоя в присущем ей стиле заявила: — «Если какая-нибудь сволочь на сочинение придет с зеленой или, что еще хуже, серо-буро-малиновой ручкой, лично поймаю и прибью. Извольте все купить одинаковые, лучше обычные фиолетовые, а то ведь на вас не напасешься».

Мы усвоили и закупили на сочинение необходимый запас совершенно одинаковых «школьных» шариковых ручек.

С Зоей связана и еще одна, довольно забавная история, характеризующая стиль и характер наших отношений в выпускном классе. Весной 1968 года в Москве проходила неделя шведского кино. Билеты достать было невозможно, и это нарушало наши принципы — смотреть все, что выходит на экраны. Тут вдруг выяснилось, что шведские фильмы всего один день будут идти в Ударнике. Мы загорелись. Собралась довольно большая компания из разных классов, но было понятно, что прорваться не удастся.

Я пошел к Зое и всё ей рассказал. Она немного подумала, взяла лист бумаги и написала ходатайство к администрации кинотеатра Ударник с просьбой обеспечить группе выпускников «Специальной физико-математической школы №2» возможность просмотра фильмов недели Шведского кино в связи с подготовкой к встрече со шведскими школьниками. Подписалась за директора (в то время она была завучем), пошла к Людмиле Николаевне, поставила штамп и круглую печать и поехала с нами в Ударник, отпустив весь 10 «Е» со своей последней пары. Там уже я пошел к администратору и, предъявив «мандат», выбил двадцать пять билетов на ближайший сеанс. Так мы посмотрели забавную комедию «Бей первым, Фредди».

Герман Наумович Фейн у меня никогда не преподавал, и мое знакомство с этим незаурядным литературоведом исчерпывалось посещением его лекций о «философии Толстого», его кабинета завуча (по уже упоминавшимся причинам это происходило достаточно часто), а также Яшкиными рассказами об его уроках.

Тем не менее, все мы понимали, что в его лице мы неожиданно столкнулись с общекультурным явлением совершенно нешкольного масштаба. Его дальнейшая биография только подтверждает этот факт.

Здесь же уместно рассказать и о дальнейшей судьбе Александра Владимировича Музылева, по крайней мере, в той ее части, которая мне известна. Как я уже писал, в конце 1965 года его призвали в армию. Служить ему пришлось где-то в Средней Азии. Для начала его загнали на какую-то «точку», как мне помнится, радиолокационную, в пустыне (или в степи). Служили там всего несколько человек. Народу там не было вовсе, изредка забредали аборигены, у которых что-нибудь менялось на «всеобщий эквивалент», и по рассказам приехавшего в отпуск Музылева, это было единственной радостью в тоскливой жизни.

Однако вскоре всё изменилось, как тогда казалось, к лучшему. Начальство округа откуда-то узнало, что у них служит известный преподаватель русского языка и литературы. Музылев был срочно переведен в город (совершенно не помню, где всё это происходило), в котором располагался штаб округа, и назначен преподавателем русского языка и литературы на окружных «высших офицерских курсах». Дело было в том, что офицеры, желавшие поступать в военные Академии, экзамены должны были сдавать в два тура: сначала в округе, а затем те, кто прошел «сито» окружных экзаменов — непосредственно в Академиях. Вот для предварительной подготовки офицеров и приема экзаменов «первого тура» и выбрали Александра Владимировича.

Для молодого амбициозного интеллектуала необходимость подчиняться полуграмотным старшинам и сержантам была крайне тягостна. Намучился за несколько месяцев Музылев «по самое не могу». Приятная возможность, оставаясь в солдатской форме, ставить «по стойке смирно» старших офицеров грела душу. А офицеры начали искать дружбы со строгим преподавателем. Ведь только от него зависело, удастся ли вырваться из серых будней в заштатном округе, попасть в Москву, получить очередное повышение. «Дружба» зарабатывалась очевидным способом — походы в местный ресторан, застолья в офицерских общагах, договоренности об увольнительных. За очень короткий срок его, что называется, споили. Однако учитель он был классный, дело свое, несмотря на выпивку, делал хорошо, так что командование, не без участия слушателей, дало ему второй отпуск в Москву.

Этот приезд Музылева произвел и на нас, и, думаю, на всех учителей довольно тягостное впечатление. Его появление в школе в весьма веселом состоянии не вполне соответствовало образу второшкольного учителя, а многочисленные «охотничьи рассказы» об армейском житье-питье только усиливали это негативное впечатление. Тем не менее, когда закончился годичный срок, Музылев вернулся в школу. Правда, у нас он уже не преподавал.

У родных «Б-эшников» русский язык и литературу вел Исаак Семенович Збарский, у меня, в 9 «Е» — Зоя Александровна Блюмина, а у Яшки в 9 «Ж» — Герман Наумович Фейн. Музылев же стал завучем школы.

К сожалению, его пристрастие к неумеренному потреблению крепких напитков продолжало разрастаться.

Вспоминается несколько забавных случаев воспитательных воздействий Александра Владимировича, оказавших на нас весьма сильное и долгосрочное влияние в те полтора года, что мы проучились в школе после его возвращения из армии.

История первая Не помню, по какому поводу Музылев теоретизировал в своем крохотном «завуческом» кабинетике (по-моему, на 4-м этаже) перед небольшой группой 9-классников: — «Пить без повода, а уж тем более в одиночку, может себе позволить только совершенно опустившаяся личность. Это неминуемо приводит к алкоголизму. Поэтому каждый, по настоящему интеллигентный человек, обязан всегда суметь повод сформулировать. Ну вот, к примеру, сегодня... сегодня... последний (!) четверг на этой неделе».

История вторая. То ли прогуливая уроки, то ли в связи с «окном» в расписании (что, впрочем, весьма маловероятно), мы с Яшкой и еще несколькими друзьями в очередной раз оказались дома у Буса (Володи Бусленко), нашего старшего друга и коллеги по ЛТК (выпуск 1966 года, класс И.С. Збарского). Бус уже был студентом, жил один в большой трехкомнатной квартире прямо на Ленинском проспекте, минутах в 15 хода от школы, и мы довольно часто бывали у него. У Буса оказалась открытая бутылка какого-то ликера, и мы все понемногу к нему приложились. Почему-то нам было нужно обратно в школу, и на входе мы встретили Музылева. На следующей перемене Яшку вдруг вызвали к завучу. В кабинете у Музылева состоялась воспитательная беседа. Музылев, строго, насупившись:

История третья Мы с девчонками — с Наташкой Тетериной, Иркой Поповой и Симочкой идем в театр. Достали билеты на «Сирано» в СОВРЕМЕННИК (Еще старый, маленький и уютный, на Маяковке). Заглавную роль блестяще играл Игорь Кваша. После спектакля, переполненные впечатлениями, мы, спускаясь с галерки по узенькой, тесной лестнице, закуриваем, не дожидаясь выхода на улицу.

Наутро на первой перемене кто-то подбегает: Хейфеца и Крауза срочно к завучу. Совершенно недоумевая о возможной причине, идем на 4 этаж. Разговор с Музылевым:

К сожалению, проблемы с выпивкой привели, в конце концов, к тому, что вскоре после окончания нами школы Музылев был вынужден уйти из школы, и в течение нескольких лет мы о нём ничего не слышали.

Летом 1972 года моему сыну исполнилось 2 года, и мы снимали дачу в Валентиновке, неподалеку от Подлипок. Как-то раз мы с женой ехали на дачу и в электричке встретили Музылева. Оказалось, он живет в Загорянке, на даче какого-то своего приятеля. Был он абсолютно трезв и как и в далеком 65 году абсолютно обворожителен. Радостно трепались всю дорогу, Наташе он очень понравился и, как теперь выясняется, запомнился на долгие годы всего за одну встречу.

Он рассказал, что преподает литературу и русский в какой-то великолепной «филологической» школе при филфаке. Страшно доволен, однако ему сильно не хватает нашего «математического» скепсиса. В течение лета встречались еще пару раз, случайно, в электричках. Стало ясно, что он смог избавиться от проблем, связанных с последствиями армейской службы. И опять я надолго потерял его из виду.

В конце 70-х годов я оказался на дне рождения своей троюродной сестры. Надо сказать, что эти семейные сборища не доставляли мне особой радости. Хотя семья наша была большая и с прочными «традициями дружбы» (от самых ближайших родственников до «седьмой воды на киселе»). Поэтому на дни рождения ходили все. Было скучновато, и я пошел на балкон курить. Вскоре на балкон вышел Глеб, случайно оказавшийся на этом сборище младший приятель моего троюродного брата. Мы были мельком знакомы, встречались на днях рождения. Я знал, что он филолог, литературовед, работал он научным сотрудником в доме-музее А. Н. Островского в Щелыково. Не помню, каким образом, но разговор зашел про школу. Глеб начал взахлеб рассказывать о своей филологической школе и о любимом учителе литературы. Ни имени, ни фамилии его он не называл, а именовал его школьным прозвищем «гусар». Послушав его минут 20, я сказал: «А звали этого вашего “гусара” Музылев Александр Владимирович», — и попал в точку, вызвав у Глеба некоторый шок.

После этого мы провели на балконе еще часа два в разговорах о «гусаре-Музылеве», совершенно не обращая никакого внимания на остальных родственников, что вызвало легкий семейный скандал.

Очень похожая история произошла со мной еще один раз и, как это ни парадоксально, тоже с учителем Второй школы, и тоже литератором. Так как речь идет об одном из героев этих записок, то позволю себе рассказать об этом прямо здесь.

Было это значительно позже. Мы были в гостях у друзей моих родителей. Там же была и семья их старых друзей, которых мы тоже давно и хорошо знали. Алёна Б. — литературовед, работающая в Литературном музее, человек очень интересный, увлеченный и с удовольствием делящийся своими увлечениями и «открытиями» с друзьями. Дело происходило вскоре после очередного Пушкинского праздника в Михайловском. Алёна вернулась оттуда и радостно рассказывала, с каким интересным человеком она там познакомилась — московский филолог, учитель и вообще совершенно блестящий человек. Послушав ее восторженные рассказы и зная, что в это же время в Михайловском был и Исаак Семенович Збарский, я осторожно спросил: «А не об Исааке Семеновиче ли вы рассказываете?», — и тоже попал в яблочко.

По-видимому, когда о незаурядной и яркой личности рассказывает человек, находящийся под сильным впечатлением интеллектуального или человеческого обаяния, сам масштаб личности человека придает рассказу портретную узнаваемость. (Разумеется, немаловажен и талант рассказчика).

Как я уже писал, я пытался найти сведения о дальнейшей судьбе Музылева, но практически безуспешно. Единственным, что удалось найти, кроме уже упомянутой статьи Ашкинази, была статья Милады Кармазинской «Царственный Лев». Статья посвящена Льву Иосифовичу Соболеву, известному учителю литературы 67-й школы (Гимназии 1567), она весьма любопытна сама по себе. Нам же будет интересен лишь небольшой отрывок из интервью Льва Иосифовича:

Милада Кармазинская: Лев Иосифович, почему вы решили стать филологом?

Лев Соболев: Очень просто. В школе я любил заниматься химией. И был, наверное, первым химиком в школе. Поступать собирался на химический факультет. Решил обстоятельно подготовиться к экзаменам, а первым, конечно, было сочинение. Стал заниматься литературой и обнаружил, что литература интереснее химии, то есть оказался жертвой добросовестности. И, к ярости нашей химозы, которая говорила, что я химик от рождения, решил поступать на филфак. Сначала я поступал в Ленинградский университет — и не поступил. Год работал в театре — осветителем, потом радистом. Понял, что главный мой интерес — театр (решил стать режиссером драматического театра), но поскольку для режиссерского факультета был слишком молод, подумал, что поучусь для общего развития на филфаке, а уж потом пойду в театр.

М. К.: Каким же образом вы оказались в школе?

Л. С.: Очень забавно. Я, конечно, не собирался ни в какую школу...

М. К.: А куда собирались?

Л. С.: Собирался в аспирантуру, куда и поступил, впрочем. Но на пятом курсе у меня была педагогическая практика в 16-й школе. Я попал в электротехнический класс и работал там две недели. В этом классе преподавал очень известный учитель Александр Владимирович Музылев, который, побывав на моих уроках, подошел ко мне и сказал: «Дай Бог так каждому учителю!»

Меня это завело. Потом он меня разыскал по телефону в общежитии — хотел, чтобы я читал лекции в школе.

К сожалению, из этой статьи не удалось выяснить, о каких годах идет речь.

Хотелось бы написать хотя бы несколько слов о Шефе как об учителе, но, к сожалению, в годы, когда мы учились в школе, он уже (как выяснилось впоследствии — еще) не практиковал в этом качестве. Однако мне повезло, и, помимо мощного воспитательного заряда, я получил от него и некоторый учебный. Было это уже на излете моего пребывания в школе. Выпускной экзамен по истории и обществоведению мне довелось сдавать лично ему. В билете был вопрос по какой-то из ранних работ К. Маркса. Стоя у доски, я довольно громко излагал свои «соображения» по этому вопросу. Начал я так: «В своей юношеской, но уже довольно серьезной работе Карл Маркс...». Шеф дослушал, наклонился ко мне и на ухо сказал: «Никогда не бойся перехвалить Карла Маркса». Не помню, что он мне поставил за ответ, но эта фраза и то, в какой форме она была сказана, помнится вот уже больше тридцати лет.

ПРЕДМЕТЫ И ПРОГРАММЫ

Рассказав об истории возникновения и развития школы, об учителях и о нас, нельзя не написать несколько слов о том, чему и как нас, собственно, в этой школе учили. В те годы у нас ходили слухи, что школа «получила право» самостоятельно формировать программы по любым предметам. Сомневаюсь, что это соответствовало действительности, но почти все существенные предметы преподавались весьма нестандартно. Как мне кажется, этот бесценный опыт воспитания гуманитарно-ориентированных будущих математиков, физиков и инженеров заслуживает серьезного научно-педагогического анализа. Не претендуя даже на дилетантскую попытку такого анализа, я просто попробую рассказать, как и чему учили в школе нас.

Прямо с 8-го класса расписание занятий в основном строилось по чисто вузовской системе. По всем «серьезным» предметам у нас были не уроки, а «пары». Как правило, материал делился на лекции, причем зачастую на них собирали весь поток (два класса) и практические занятия, часто именуемые «семинарами» даже в расписании.

В учебном году были «коллоквиумы», зачеты, контрольные. Два раза в год были полноценные «сессии», которые, конечно, так не назывались. В результате за три года обучения по такой системе мы приобретали бесценный для дальнейшего обучения в вузах опыт конспектирования лекций и регулярной сдачи зачетов и экзаменов.

Одиночными, не сдвоенными, были уроки физкультуры, географии, химии и некоторые другие.

Начну с предметов естественнонаучного цикла и математики (все-таки поступали мы в Математическую школу).

Математика в школе делилась на «простую» и «специальную». «Простую» преподавали школьные учителя, а специальную, как уже упоминалось, студенты, аспиранты и профессора мехмата. При этом преподавание «простой», школьной математики тоже значительно отличалось как по объему и сложности, так и по построению курса от программ, по которым учились наши бывшие одноклассники в обычных школах. В 8-м классе, где школьную математику вела уже упоминавшаяся Нелли Абрамовна, мы освоили весьма мощный курс тригонометрии и тригонометрических уравнений. Во всяком случае в дальнейшем дополнительно изучать этот раздел элементарной математики мне не потребовалось. В 9-м и 10-м классах школьную математику вел Алексей Петрович Ушаков, по прозвищу Бегемот, и, хотя отношения у меня с ним сложились весьма непростые, но и геометрии, и алгебре выучил он нас всех весьма неплохо. Алгебру мы, по крайней мере формально, изучали по учебникам Кочетковых «Алгебра и начала анализа», а геометрию по какому-то изданию Киселева (что было существенно лучше, чем стандартные учебники геометрии). Однако хорошо помню, что классе в 9-м мне пришлось выпросить у моего брата Жени, который, собственно, и «засунул» нас во Вторую школу, знаменитый двухтомник Ж. Адамара «Геометрия» и прорешать оттуда почти все задачи.

Занятия по специальной математике в 8 классе были организованы в виде «семинаров». При этом уже в 8 классе мы почувствовали ту систему «потоков», которая выкристаллизовалась в школе в процессе ее специализации. 8-х классов в 1965-66 учебном году было три — «А», «Б» и «В», а потока было два. Потоки отличались программами по математике. Классы «А» и «Б» составляли первый поток, а класс «В» — второй. Впоследствии в 9 и 10 классах число потоков увеличилось в связи с приемом новых учеников в 9 классы. Классов стало 7, а потоков — 5.

Руководил курсом спецматематики на первом потоке профессор Дынкин, хотя сам он у нас ничего не вел. Нам повезло, и в нашем 8 «Б» семинары вела чета Катков — Толя и Света, и выпускник школы (1965 г.) Жора Пасторе. Каток и Пасторе фактически и руководили нашим потоком. Достаточно часто они приводили на занятия и других студентов мехмата. Так мы познакомились с Марком Гельштейном*.

Собственно лекций и каких-либо «планомерных объяснений» не было. На семинарах обычно предлагалась некая задача, давалось время на обдумывание и вопросы, после чего обычно происходили индивидуальные обсуждения вариантов решения, а потом начиналось общее обсуждение возможных решений, проблем и вопросов. По ходу действия «учителя» давали пояснения, что-то объясняли, давали наводящие задачи. Я намеренно поставил это слово в кавычки, так как достаточно быстро, и по инициативе самих «учителей», у нас с ними установились товарищеские отношения, называли мы их по имени и на ты, хотя известная дистанция всегда соблюдалась. Всемерно поощрялась самостоятельность, хотя во многих случаях нам говорилось, в каких книгах можно прочитать что-нибудь по обсуждавшимся вопросам. Даже простое перечисление тем, по которым мы сдавали зачеты и контрольные в 8 классе, дает возможность оценить, насколько интересны были эти семинары.

Начали мы с курса «Комбинаторика и элементы теории вероятностей», за ним последовал весьма подробный курс «Теории чисел» по классической книжке Виноградова, затем мы изучали «Алгебру комплексных чисел и геометрические преобразования». Вслед за этим Толя Каток вел потрясающе любопытный курс «Дробно-линейные преобразования и модель геометрии Лобачевского», который, по слухам, был основан на материалах Толиной кандидатской работы.

С 9-го класса началось более организованное и планомерное построение курса спецматематики. Как я уже писал, мы с Яшкой попали в другой поток. «Поточные» лекции по спецматематике нам читал профессор Юрий Иванович Манин, а семинары вел Мариан Матвеевич Дворин и его студенты. Фактически за два года мы изучили курс высшей математики, соответствующий (в общих чертах) объему первого курса мехмата. Сначала, в течение полугода мы изучали «Введение в общую теорию множеств». В качестве учебника использовалась классическая монография П. С. Александрова. Со второго полугодия (хотелось написать — семестра, и надо сказать, что это было бы достаточно точно) начались лекции и семинары по математическому анализу и высшей алгебре. Анализ Манин читал по трехтомнику Фихтенгольца и весьма резко отсоветовал нам пользоваться «упрощенным и сокращенным» двухтомным вариантом. Высшую алгебру изучали по знаменитому учебнику А. Г. Куроша. Притом, что в течение этих двух лет мне ни разу не удалось сдать экзамены на «5», на первом курсе МИРЭА делать мне в части высшей математики было абсолютно нечего, что достаточно быстро определили наши преподаватели. Мне и моему институтскому другу Диме Левину, выпускнику «В» класса Второй школы, установили свободное посещение лекций и семинаров по математике, а экзамены и зачеты за первые два семестра поставили автоматом.

Как я уже писал, физику у нас в 8 классе преподавал Наум Матусович Сигаловский. Основным учебником считался трехтомник Ландсберга. Впрочем, начал Наум Матусович с попытки объяснить нам, что такое «производная». Не знаю, как остальные, но я всё это усваивал в 8 классе, да еще в достаточно непростом изложении Матусовича (мы еще не привыкли к его акценту), с огромным трудом. Матусович порекомендовал прекрасную книгу Зельдовича «Высшая математика в элементарном изложении в приложении к физике», которая в сочетании с разъяснениями моей мамы несколько прояснила ситуацию. Помню, что в том же 8 классе ряд тем мы изучали по блестящему университетскому учебнику Хайкина «Механика».

Помимо лекций и семинаров Матусович практиковал и такие формы обучения, как «научные» доклады с обсуждениями. Темы мы могли выбирать сами, хотя, естественно, должны были заранее согласовать с Матусовичем и тему и литературу.

Хорошо помню свой доклад, точнее довольно курьезные комментарии Матусовича, которые он сделал в ходе этого семинара. В учебнике Хайкина на меня произвел большое впечатление пример к одному из разделов, связанных с Законом всемирного тяготения. Там рассматривалась «звездная система», состоящая из двух звезд с разной массой, вращающихся вокруг их общего центра масс. Я как смог подробно расписал всю, связанную с этой красивой системой математику, показал это Сигаловскому, получил его полное одобрение и был выпущен на очередной семинар. Строилось у нас всё это «как у больших». Докладчик называл тему доклада, и вот тут-то я и отличился. Справедливо полагая, что я буду рассказывать лишь о мелком и весьма упрошенном варианте решения столь глобальной задачи, я спокойно сформулировал тему доклада «Некоторые вопросы теории двойных звезд». Матусович как-то странно хмыкнул, но промолчал, дав мне возможность полностью доложить свои «изыскания». По окончании обсуждения Матусович обычно говорил что-то типа заключительного слова. На сей раз он сказал нечто, запомнившееся мне на всю жизнь:

«Ви знаете, Крауз, когда стюдьент получает тему для диплома, он называет свою работу «Теория того-то и того-то». Если в дальнейшем он продолжает исследования в этой же области, то поньяв, как много в ней нерешенных проблем, свою кандидатскую он называет «проблемы теории того-то и того-то». Если на этом его амбиции не исчерпываются, то еще через несколько лет он пишет докторскую, и вот ее он обычно называет «Некоторые вопросы теории того-то и того-то». Ви, Крауз, взяли бьика за рога прямо в 8 классе...».

Не помню, кто вел у нас физику в 9-м и 10 классах. К сожалению, это был не Матусович. Тем не менее, хорошо помню, что с монографиями С. Г. Калашникова «Электричество», И. Е. Тамма «Основы теории электричества» и Г. С. Ландсберга «Оптика» я в общих чертах познакомился еще в школе.

Система докладов сохранилась и в старших классах. Помнится, один из моих «докладов» вызвал легкое замешательство у моих родителей и их друзей. Мне поручили сделать доклад на тему «Температурная зависимость электрического сопротивления». Я поискал что-либо на эту, как мне казалось, совершенно тривиальную и скучную тему в имеющейся дома литературе и, не найдя ничего пригодного для доклада, пошел к маме: она всё-таки Физфак кончала. Но мама неожиданно сказала, что про это толком ничего не знает, и в «твердом теле» вообще мало что понимает, так как, когда она училась, «твердого тела еще практически не было». Выход из положения она нашла быстро: «Ты позвони «дяде Андрею» — он «твердотельщик» и всё тебе расскажет». «Дядей» я называл одного из самых близких друзей моих родителей — академика Андрея Станиславовича Боровика-Романова, известного советского физика. Ученик Капицы и Ландау он впоследствии стал преемником Петра Леонидовича Капицы на посту директора Института Физических Проблем АН СССР.

Идея мне страшно понравилась, и я побежал к телефону, взяв с собой листочек и карандаш. Жили мы в коммунальной квартире на шесть семей, телефон висел в длинном коридоре, и вот оттуда-то, стоя, я и позвонил дяде Андрею. Когда я спросил его «Как объяснить причины температурной зависимости электрического сопротивления?», он хмыкнул, несколько долгих секунд молчал, а потом спросил: «А тебе, собственно, на каком уровне это нужно объяснить?...». Доклад я, несмотря на это удивление, сделал, и был он целиком основан на его четких, вполне понятных и очень простых объяснениях.

Не менее интересно проходили в 8 классе и уроки анатомии и биологии. Как вскоре выяснилось, преподававшая нам эти предметы Ольга Ильинична Фуксон была не профессиональным школьным учителем, а научным сотрудником и аспирантом одного из биологических институтов АН СССР, расположенных в районе Ленинского проспекта, неподалеку от нашей школы.

В качестве учебника нам рекомендовали купить только что вышедший учебник К. Вилли «Общая биология». Это был великолепно написанный, хорошо иллюстрированный и очень интересный том поистине энциклопедических размеров. Начали мы с изучения классической генетики. Учитывая математический характер Менделевских законов, мы все с огромным интересом решали генетические задачки.

Суть и содержание дальнейших занятий анатомией и биологией я, к сожалению, не помню. Помню только, какой огромный интерес вызывали практические работы. На одной из них класс препарировал лягушек. Инструменты для этого и самих лягушек принесли Ольга Ильинична и ее друзья. Была задача повторить опыт Гальвани по «животному электричеству», препарировать легкое лягушки и пронаблюдать за его функционированием, в общем, я бы сказал, что это было занятие не только по биологии, но и по литературе — аналогии с Базаровым напрашивались сами собой. Несколько раз в течение 8 класса Ольга Ильинична водила нас на «страшно» интересные экскурсии в свой институт. Как мне помнится, она занималась проблемами, связанными с функционированием головного мозга, и нам показывали собачек, у которых были произведены сложные операции на мозге, и многое другое, вызывавшее живейший интерес.

Однажды было объявлено, что на следующем занятии будет практическая работа по «анатомии», посещение которой не обязательно, так как на нем будет произведено учебное «вскрытие» собаки. И действительно, на это занятие принесли только что усыпленного пса. Пришли коллеги Ольги Ильиничны, застелили столы клеенкой, облачились в халаты и специальные фартуки и продемонстрировали нам настоящую операцию. Многие не смогли спокойно наблюдать это не очень аппетитное зрелище, но те, кто остался в классе, получили предметный урок реальной, а не умозрительно-книжной биологии и анатомии.

Попытка мало-мальски цельно описать то, что делалось с нами в гуманитарном цикле образования, обречена на провал. Не думаю, что будет большим преувеличением, если я скажу, что мировоззрение и, как сейчас модно говорить, менталитет многих выпускников Второй школы того периода, на долгие годы в основном определялся идеями, мыслями и, что немаловажно, чувствами, которые, наряду с блестящими преподавателями математики, физики, биологии вкладывали в нас и учителя литературы и истории Овчинников, Збарский, Музылев, Якобсон, Фейн, Блюмина, Раскольников, Камянов, Ошанина и другие.

Для того чтобы полностью охватить этот процесс, необходимы воспоминания многих учеников и учителей школы. Хочется надеяться, что такие воспоминания уже пишутся.

Литературу нам преподавали очень необычно (особенно после прежней школы, где умение быстро читать вслух с выражением незнакомый текст и декламировать «Стихи о советском паспорте» давала твердую уверенность в «пятерке»). Прямо с начала 8 класса Музылев начал с нами курс, который я бы назвал «Шедевры мировой новеллистки XIX–XX веков»: Чехов, Мопассан, Бунин, Куприн, Хемингуэй. Это было невероятно интересно. Кое-что из них я уже читал к этому моменту, но вот, например, Хемингуэя, известный черный двухтомник которого у нас был дома, «сглотнул» именно после уроков Музылева, на которых мы обсуждали «Кошку под дождем». Тогда же я прочитал «Праздник, который всегда с собой», заинтересовался Фицджеральдом и, по совету Александра Владимировича, с большим трудом раздобыл и с огромным удовольствием прочел «Великого Гэтсби».

Приход к нам в качестве учителя литературы (а затем и истории) Анатолия Якобсона в корне изменил направление наших литературных интересов. Мы начали читать, обсуждать и «изучать» поэзию, в основном русскую поэзию «серебряного века». Очень много читалось на уроках вслух, зачастую задания на дом звучали так: выучить и прочесть на уроке любое, понравившееся вам стихотворение и попытаться объяснить, что вам в нем нравится. Помню, Яшка так прочел «Послушайте» Маяковского, что в классе установилась мертвая тишина, а обычно резкий и радостно иронизирующий по нашему поводу Якобсон долго молчал, а потом сказал «Обсуждений не надо...».

Однажды Якобсон прочитал нам на уроке два перевода знаменитого 66-го сонета Шекспира — один широко известный перевод Маршака, другой менее известный перевод Пастернака. Был на уроке и английский оригинал, но наших знаний английского явно не могло хватить для анализа «переводческой» адекватности того и другого текста. Весь урок (и если мне не изменяет память, еще два занятия) был посвящен обсуждению, отнюдь не только литературоведческому, этих двух блестящих образцов русской поэзии, совершенно по-разному «истолковавших» гениальный оригинал. В основном обсуждался вопрос о том, насколько сильно собственная мировоззренческая позиция поэта проявляется при поэтическом «изложении» оригинала. Только потом мы узнали, что как раз в это время Анатолий Александрович готовил свою блестящую статью «Два решения: Еще раз о 66-м сонете».

Выпускной экзамен по литературе за 8 класс проходил весьма похоже на обычные уроки литературы. Каждый из нас должен был выбрать какое-нибудь стихотворение, прочитать его наизусть, сделать его анализ и попытаться обосновать свой выбор. Правда, стихи нужно было выбирать из поэтов «по программе», так как могли прийти «проверяльщики» из РОНО, и за Ахматову или, хуже того, Пастернака, школе бы не поздоровилось. Так что выбор был невелик.

Я долго искал, что бы такое неизбитое из программы выучить (а учить стихи наизусть я не умел и, к сожалению, не умею и сейчас). Не помню, что из «пьяного цикла» Есенина я выучил и что говорил Феликсу Раскольникову*, который принимал у меня экзамен. Результат для меня был довольно неожиданным, причем не оценкой (я понимал, что больше чем на «3» не тяну, и не очень по этому поводу огорчался), а мотивировкой. «А чего-нибудь более приличного ты выбрать не смог?» - спросил Раскольников и продолжил как бы про себя: «Я Есенина вообще- то не очень люблю, но ты уж “такое” выбрал...».

После нашего «перехода», у меня в 9 «Е» литературу некоторое время вела Елена Витольдовна Бомоз, с которой связана одна забавная история. После Музылева и Якобсона у меня, вследствие глупого юношеского снобизма, отношение к преподавателю с весьма академической формой преподавания было «покровительственно-негативное». Очень хотелось показать, какой я после года учения у «таких» великих учителей смелый и умный.

Елена Витольдовна практиковала чтение вслух. Часто такие чтения завершались коротким сочинением, в котором мы должны были высказать свое отношение к прочитанному. Ни названия, ни автора она, как правило, не называла. В очередной раз она прочла, как мне показалось, незамысловатый, трогательно-мелодраматический рассказ о возвращении солдата с фронта. Я, ничтоже сумняшеся, написал довольно резкое сочинение, в котором раскритиковал автора за «вторичность» и тому подобные грехи. На следующем уроке, прочитав наши сочинения, Елена Витольдовна объявила наши отметки. Не помню, что у меня было по «русскому языку», думаю, что нечто между «2» и «3», а по литературе стояло «5». После урока Елена Витольдовна попросила меня задержаться в классе. «Видите ли, — сказала она — я поставила Вам «5», так как свою точку зрения вы изложили вполне грамотно, последовательно и довольно зло. Дело, правда, в том, что читала я Вам рассказ Андрея Платонова «Возвращение», и, думаю, он был первым, кто посмел вообще написать про это, и еще к тому же так блестяще. А вот все остальные, о ком вы так язвительно пишете... вот они-то все, наверное, действительно вторичны». Было ужасно стыдно. О Платонове к этому моменту я просто ничего не слышал. С трудом у кого-то из знакомых достал только-только вышедший тогда том Платонова и с наслаждением прочитал, нет, проглотил все, что тогда, на излете оттепели, сочли возможным напечатать.

Вскоре, по каким-то, неизвестным мне причинам, Елена Витольдовна покинула школу и к нам в класс пришла Зоя Александровна Блюмина, а к Яшке в класс Герман Наумович Фейн. О Фейне мы знали, что он серьезный ученый-литературовед, специалист по Толстому, как шутя говорили в то время, «толстовед».

Уроки литературы «Зоиного периода» сохранилась в памяти как большой и интересный праздник, хотя конкретного помню мало. Очень много времени было посвящено Льву Толстому, причем, в отличие от обычных школьных программ, отнюдь не только «Войне и миру», хотя, конечно же, это был центральный момент курса. Довольно подробно обсуждались философские и религиозные статьи Толстого, повести, в том числе «Крейцерова соната». К чести Зои могу сказать, что подробное изучение творчества Толстого не вызвало никакой «оскомины», обычно возникающей в школе от изучения «образов».

Уроки проходили в форме свободных диспутов, попытки некоторых соучеников ответить «по учебнику» приводили к немедленной «двойке», так что учебник литературы вскоре перестали читать и носить в школу. Хотя Толстому и была посвящена значительная часть курса, много времени было посвящено и пьесам Чехова и Горького. Многих «программных» авторов и произведений — Гончарова, Чернышевского, Достоевского (как это ни странно), Тургенева, Шолохова, Федина мы не «проходили» вообще. Нам просто было указано, что мы должны их прочитать, дабы не попасть впросак на выпускных или, что хуже, вступительных экзаменах. Были и сочинения по этим произведениям. Шолоховскую «Поднятую целину» было велено прочитать, и мы ее подробно обсуждали как яркий пример полуправды в литературе, в отличие от «На Иртыше» Залыгина. По этому поводу помнится такая история:

В школу должна была прийти очередная комиссия. Почему-то они решили посетить урок литературы у нас в классе. В этот момент мы как раз и «изучали» «Поднятую целину». Сначала Зоя попросила нас попридержать языки и отвечать в «струе». Однако вскоре выяснилось, что это не комиссия, а группа учителей литературы из провинции, приехавшая в Москву за «опытом». Сопровождавший их чиновник из РОНО предпочел нам какие-то более интересные дела. Поэтому перед самым началом урока Зоя подошла к нам и заговорщицки сказала: «Ну, можете особенно не стесняться, давайте-ка, покажите им все...».

Урок (вне зависимости от присутствия гостей) был организован в виде свободного диспута на тему «коллективизация и ее отражение в советской литературе разных периодов». Мы постарались. Звучали резкие комментарии к «Поднятой целине», подкрепляемые материалами из уроков истории Якобсона, цитировался Залыгин и только-только тогда появившийся на литературном горизонте Федор Абрамов. Это было нечто. Где-то в середине урока некоторые «училки» полезли за валидолом, а после звонка еще долго не уходили из класса и задавали и нам и Зое вопросы, в основном сводящиеся к: «А Вам за это ничего не будет?».

Еще одно «литературное событие» у меня ассоциируется именно с Зоей, хотя, скорее всего, оно носило общешкольный характер. В школе было объявлено что-то типа литературного конкурса. Точно не помню, в классе ли мы все писали это сочинение или оно было задано на дом, но вся школа одновременно писала сочинение, тема коего была сформулирована так «ТИБУКИ». Никаких комментариев мы получить не могли. Каждый был волен писать что угодно, а потом «жюри» выбирало наиболее интересное сочинение по нескольким критериям — идея, полнота и убедительность ее проработки, литературные достоинства и т.п.

Победил Володька Гефтер, написавший философский научно-фантастический сатирический рассказ с серьезным политическим подтекстом. Смысл заключался в описании общества, структурно весьма напоминавшем наше (тогда это был простой, еще даже не «развитой» социализм), в котором главенствует учение о всепобеждающем «ТИБУКИ». При этом ни у кого, в том числе адептов и охранителей «ТИБУКИ», нет ни малейшего представления о том, что это собственно такое. Более того, у каждого отдельного индивида есть своё, сугубо личное представление о «ТИБУКИ». Тем не менее, описываемое Гефтером государство «успешно борется» за развитие и упрочение «ТИБУКИ», там активно выявляются и подавляются «враги ТИБУКИ», награждаются «активные деятели ТИБУКИ» и т.д. Рассказ Гефтера был немедленно размножен в многочисленных «списках», активно ходивших по школе и не только. Сочинение Гефтера, как пример литературно-публицистического произведения, Зоя сама прочла вслух в нашем классе. Желающим было предложено прочитать свои сочинения, после чего было устроено обсуждение, проходившее весьма шумно.

В 9-м и 10-м классе и историю, и так называемое «обществоведение» у нас преподавал Илья Азарьевич Верба, которого специально направили на «укрепление» и «исправление» того непоправимого вреда, который нанес неокрепшим умам Якобсон. Делал он это свое дело довольно неуклюже, что зачастую приводило к весьма забавным эпизодам. Как учитель «старой» школы, Верба начинал свои лекции с того, что диктовал план урока. Один из таких планов запомнился мне на всю жизнь.

«Тема нашего урока» — сообщил Илья Азаревич, — «Отрицательные последствия культа личности Сталина». Запишите план. Пункт первый: «Построение социализма в СССР».

Он страшно обиделся на наш громогласный хохот и долго не мог взять в толк, над чем хохочет весь класс.

Вторая история, связанная с Вербой, носила значительно более неприятный характер. Воцарявшийся в эти годы «бровастый» генсек произнес очередную «историческую» речь. Ее надо было изучить и законспектировать, чего, естественно, никто делать не собирался. Верба поднял с места Вадика Фридмана:

Самое интересное, что никаких оргвыводов не последовало. Учил он нас в целом неплохо, хотя после Якобсона его уроки воспринимались как пресная травянистая жвачка после свежего и острого бараньего шашлыка.

ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ

Общественную жизнь школы я бы разделил на легальную, полулегальную и вовсе нелегальную.

К легальной я бы отнес существовавшую, естественно, в школе комсомольскую организацию и (точно об этом ничего не знаю, но, наверное, для вновь принятых семиклассников) пионерскую организацию.

К полулегальным организациям и формам общественной жизни я бы отнес ЛТК, который, хотя и функционировал на вполне легальных основаниях, но широко выходил за формально очерченные легальные рамки, а также Юношеский Читальный Зал Ленинской библиотеки (ЮЧЗ).

К практически нелегальным формам общественной жизни я бы отнес издававшиеся в школе литературные журналы, наиболее ярким представителем которых был издававшийся Юркой Збарским журнал «Красный треугольник», естественно названный так не в честь знаменитой фабрики галош, а по названию очень всеми любимой песни Галича, а также организованный мною с Яшкой КЗК — Клуб Заядлых Курильщиков.

Второшкольный комсомол

Из «пионерских» проблем помню только скандалы с ношением пионерского галстука. Дело в том, что 8-классники, не вступившие в комсомол, полуавтоматически числились пионерами, что требовало ношения всеми ненавидимого красного галстука. Все наши доказательства, что «пионеры» - это до 14 лет, а нам всем уже больше, действовали мало, но тем не менее явочным порядком галстук в классе не носил никто. Более того, практически никто не носил школьную форму. Единственное, что смог противопоставить этому «безобразию» Шеф, так это безусловное требование мальчикам носить рубашку с галстуком. Несколько человек из класса пришли в школу уже с комсомольскими значками и гордо носили их, не обращая внимания на проблемы с пионерским галстуком. К ним относился и Яшка, которого в нарушение всех уставных требований, приняли в комсомол в пионерском лагере Академии Наук.

Поскольку до нашего прихода в школе были только старшие классы, причем в каждой параллели бывало до 7 классов, то количество комсомольцев было больше 400. «Комсомольская жизнь» в школе была довольно бурной. Не знаю, решала ли «комсомольская организация» школы какие-либо политические задачи, но то, что это была некая попытка ввести в русло кипевшую вольницу, дав ей некий орган внутришкольного самоуправления, это факт. Наверное, тем самым райком пытался осуществлять и направляющую функцию, но мы этого, возможно по молодости и глупости, почти не замечали.

В школе регулярно выходила огромная, в 5-6 ватманских листов школьная стенгазета «МОЛОДОСТЬ», каждый номер которой все увлеченно читали и долго обсуждали. Редакция газеты пользовалась большим авторитетом. У Марка Гельштейна, который был одним из редакторов, был настоящий значок «ПРЕССА», который он активно использовал в сугубо личных интересах при необходимости куда-нибудь проникнуть.

С этой газетой связан и один из самых забавных эпизодов нашего первого года в школе. Для понимания ситуации необходимо отметить, что ШЕФУ в описываемый период было лет 35, т.е. по нашим сегодняшним меркам был он совершеннейший мальчишка. Думаю, что именно поэтому он всегда, возможно неосознанно, носил на лице исключительно суровую и неприступную маску.

Даже на наших родителей, которые в описываемый период были лет на 10 его старше, он производил магическое и очень серьезное впечатление.

Так вот о газете. Очередной номер газеты, как всегда, листов в 6 ватмана в длину, висел на первом этаже школы, на стене напротив раздевалки. Помимо заметок, стихов и рисунков, он был нахально и весьма нестандартно «украшен», причем с очевидным математическим намеком. Нижняя часть газеты представляла собой серию неплохо сделанных фотографий Шефа в полный рост. Первая фотография была, как мне кажется, размером 54´ 36, следующая 36´ 24, далее 24´ 18 и так до фотографии паспортного размера, где-то 2´ 3.

Пришедший в школу Шеф остановился у газеты и начал с явным удовольствием рассматривать эту, очевидно сходящуюся, последовательность. Рассмотрев, он радостно и широко улыбнулся. На стоящую неподалеку Симочку это произвело настолько большое впечатление, что она непроизвольно, довольно громко, даже не сказала, а скорее выдохнула: «Смотрите, Шеф... улыбается...». Шеф услышал, резко «снял» с лица улыбку и, как ни в чем не бывало, прошествовал в кабинет.

Кстати, когда на вечере встречи выпускников, посвященном 40-летию школы, я рассказал ему эту историю, Шеф искренне удивился: «Неужели я производил на вас такое впечатление. Странно, я совершенно этого не хотел».

Комитет комсомола располагался на первом этаже, напротив кабинета Шефа. Это было место, куда можно было заскочить на перемене, потрепаться со старшими, что-то узнать об очередных школьных мероприятиях. Так как численность комсомольской организации школы сильно превышала стандартную, организация получила «права райкома». Руководили ею реально выборный комитет комсомола и «освобожденный» секретарь, которого, по мере необходимости, присылал Октябрьский райком, а собрание, как это было принято, «избирало». Так как школьный зал не мог вместить всех комсомольцев, то для проведения общешкольных отчетно-выборных собраний обычно договаривались с расположенным неподалеку Дворцом Пионеров, и собрания проходили в его конференц-зале.

Весной 1966 года там состоялось очередное общешкольное отчетно-выборное собрание. Надо сказать, что собрание совпало с периодом очередного нашего «исключения из школы». Поэтому для Яшки участие в собрании было делом принципа — «из школы-то меня вы, может, и исключили, а из комсомола — фиг вам», а я, естественно, пошел «за компанию».

Все было очень торжественно, в президиуме сидели гости из райкома и секретарь. Довольно долго и почти всерьез обсуждался вопрос, допустить ли присутствие на собрании Шефа, некоторых завучей и учителей, которые, естественно, уже не были комсомольцами. Вопрос голосовался и прошел далеко не с первого раза. Представителю райкома пришлось долго убеждать, что члены партии имеют право присутствовать на комсомольских собраниях. Наконец собрание под жестким прессингом проголосовало «за». Но зато на следующем вопросе отыгрались. Шефа не избрали в президиум, и из учителей там оказалась кто-то из завучей, к сожалению, не помню, кто именно. (Точно, не Блюмина). Далее была какая-то рутина, которая не запомнилась.

Наконец приступили к выборам комитета. Действующий секретарь попросил освободить его от обязанностей в связи с переходом на другую работу, и нам представили очередную кандидатуру, которую, вволю поизмывавшись, и избрали .

А вот при выборах комитета произошел скандал. Кто-то, кажется, Бусленко, предложил кандидатуру Хейфеца в состав комитета от 8-х классов. Вскочил с места Шеф и резко заявил, что этого делать нельзя, так как Хейфец вообще не является учеником Второй школы, ибо уже неделю назад и он, и Крауз из школы исключены. Тут возмутился зал и потребовал, чтобы Хейфец объяснил, в чем дело. Яшка вылез на трибуну. Этого безобразия не смогла стерпеть завуч. Она начала что-то объяснять прямо из президиума, но зал не дал ей говорить: «Мы Вам слова не давали!». В конце концов, после серии препирательств, Яшке дали возможность изложить свою трактовку событий, существенно отличавшуюся от официальной. В результате собрание приняло следующую резолюцию:

Последнее было чересчур, но вылезти и всем объяснять, что я, собственно, не имею чести состоять в этой прогрессивной организации, у меня духу не хватило. Надо ли говорить, что и Яшка, и я были избраны практически единогласно.

Весной 1968 года, перед самым выпуском, под давлением родителей я пришел в комитет и сказал, что хотел бы вступить в комсомол. Секретаря чуть не хватил удар: все два года после пресловутого собрания я периодически участвовал в работе комитета, голосовал, принимал (или не принимал) кого-то в комсомол. Дабы не создавать нового скандала, меня приняли мгновенно и практически без необходимых тогда формальностей. Надо ли говорить, что «рекомендацию» мне дал Яшка и кто-то еще из комитета.

Специфический характер Второшкольного комсомола, явно отличавший его от собственно ВЛКСМ, проявился и в том, что когда в 1969 г. (?) Израиль Хаймович Сивашинский (естественно с семьей, в том числе с дочерью Викой, учившейся тогда в 10 классе) решил уехать в одноименное государство, соответствующие органы приказали рассмотреть на Комитете комсомола школы «Персональное дело» Вики Сивашинской. Комитет, что естественно, ее об этом предупредил. Вика, что в те времена было менее естественным, написала официальное заявление о добровольном выходе из ВЛКСМ в связи с отъездом из страны вместе с родителями. Как ни пытались соответствующие чины из райкома добиться от Комитета «исключения», комитет постановил «удовлетворить просьбу о выходе из рядов ВЛКСМ» без каких либо политических оценок ее «безобразного» поступка. Это «безобразное» решение сильно повлияло на активность властей в разгоне «диссидентского гнезда».

Литературно-театральный клуб (ЛТК)

Главным режиссером, художественным руководителем, да и вообще руководителем ЛТК был, как я уже писал, Суур Збарский*. Неофициальным, но общепризнанным помощником режиссера и руководителя была пятикурсница Физтеха Наташа Салынская.

Полноправным членом ЛТК считался только тот участник, который сыграл какую-либо роль в спектакле ЛТК или выполнял какую-нибудь «работу» — помрежа, осветителя и т.п.

Яшке повезло почти сразу. ЛТК в это время репетировал спектакль под «математическим» названием «Ша в квадрате». Это было объединение двух пьес: «Много шума из ничего» Шекспира и «Смуглая леди сонетов» Шоу. Яшка почти сразу получил выигрышную роль сэра Эндрю Эгьюйчика в пьесе Шекспира и стал полноправным членом клуба.

За те три года, что мы участвовали в работе ЛТК, было поставлено два полноценных спектакля — Ш2 и «Теория невероятности» по роману М. Анчарова. Кроме того, репетировали и играли много разных капустников, приуроченных к каким либо школьным событиям. В эти же годы ЛТК готовился к постановке пьесы о Вере Засулич. Проходили «читки» и бурные обсуждения. С литературной точки зрения пьеса не представляла ничего особенного, хотя некоторые «перлы» оттуда помнятся до сих пор, например, реплика Императора Александра III на доклад о покушении на Трепова:

Докладчик: «Пуля скользнула по голове генерал-губернатора и рикошетом попала в жандарма ...»

Царь: «Вот они, наши старые дубы!» .

Однако сам выбор для постановки в школе пьесы, в которой рассказывалось, как в царской России бесспорно виновную в покушении на политическое убийство женщину оправдывает суд присяжных, носил очевидный политический характер. Ведь это происходило сразу же после процесса Даниэля и Синявского, в ходе которого невиновных писателей гуманный советский суд осудил — и осудил цинично и беззаконно.

Собрания ЛТК происходили в актовом зале школы, как правило, вечерами. Атмосфера и обстановка была самая свободная. Незанятые участники запросто входили и выходили из зала, в задних рядах зачастую шел посторонний треп. Собрания ЛТК, наряду с Ленинкой, о которой будет рассказано несколько ниже, выполняли для нас функции клуба, позволяли увидеться людям, которым было трудно встретиться в непростой и насыщенной учебной жизни. Удивительная атмосфера этих, как сейчас бы сказали, «тусовок» в значительной мере определялась составом участников. В основном членами ЛТК были второшкольники, но помимо них были и студенты всех курсов, и аспиранты, и некоторые учителя. Бывали и «посторонние» — друзья и подруги второшкольников.

В этой разновозрастной компании было сформировано удивительно доброжелательное, я бы сказал, подлинно интеллигентное равенство участников при соблюдении всех необходимых дистанций. Коллектив, конечно же, не мог жить без бурных «внутритеатральных» романов. Причем и романы, и компании складывались почти без учета возраста участников. Романам, конечно же, сопутствовали измены. Хватало и иных сложностей во взаимоотношениях участников. Но поразительным образом это, как правило, не сказывалось ни на деле, ни на дружеской атмосфере, которая создавалась при самом активном участии Исаака Семеновича.

Абсолютно влюбленное отношение к Суур Збарскому учеников его класса было совершенно понятно, но аналогичные чувства были присущи и практически всем ЛТК-ашникам.

Отношение к Збарскому очень ярко характеризует следующий примечательный факт. Володя Бусленко и Толя Левин, натуры очень разносторонние, занялись разработкой собственного языка. Нет, не шифра, этим увлекались многие «математически» сдвинутые молодые люди, а именно полномасштабного языка. В разработке этой они продвинулись настолько далеко, что достаточно свободно на нем писали, в частности Бус вел на нем свой ежедневный «интимный» дневник, но и бегло говорили друг с другом. У языка была довольно сложная грамматика, совершенно не похожая на русскую, сложная система склонений, спряжений и иных лингвистических премудростей, названия которых ничего не говорили мне ни тогда, ни сейчас. Словарный состав языка формировался по удивительно оригинальному принципу — по ассоциациям. Причем это позволяло в одно слово, как в китайский иероглиф, вкладывать сразу же сложное понятие. Ассоциативные связи использовались ими сугубо личные, и авторы утверждали, что язык принципиально не поддается расшифровке. Так вот, понятие «хороший человек» на этом языке звучало как «ис-сем».

Многие ЛТК-ашники бывали у Исаака Семеновича дома. Дело в том, что репетиции, особенно капустников, зачастую происходили у него дома, в маленькой квартирке на улице Герцена, напротив консерватории. Мира Абрамовна, его жена, угощала всех чаем.

Бывали мы, естественно, и дома у Юрки, на Якиманке, и хорошо знали и его маму — Музу Васильевну, и бабушку. После 9-го класса мой отец предложил мне с Яшкой и Юркой пойти в большой поход автостопом (тогда это было очень в моде) по Белоруссии и Прибалтике. У нас дома было устроено организационное собрание. На нем была и Муза Васильевна, и Исаак Семенович, и Мира Абрамовна. Впервые увиденные мною уважительно дружеские отношения цивилизованно расставшихся, близких когда-то людей произвели на меня огромное впечатление. Атмосфера и стиль взаимоотношений в этой большой и сложно организованной семье воспитывали сильнее, чем любые дидактические накачки. В значительной степени это сформировало мои представления о том, как такие непростые процессы должны происходить у уважающих самих себя интеллигентных людей.

ЛТК имел и серьезные «внешние» связи. Хорошо помню, как почти всем составом мы были приглашены на премьеру школьного спектакля в Художественной школе при Третьяковке. Старое, еще довоенное здание школы, большая, хорошо оборудованная театральная сцена актового зала произвели на меня большое впечатление, а вот спектакль, к сожалению, не запомнился. Вскоре «художники» были у нас «с ответным визитом», по-моему, на премьере «Теории невероятности». На премьеру приехал и сам Михаил Анчаров — тогда только дебютировавший прозаик, но уже хорошо нам знакомый певец-бард, песни которого очень любил петь под гитару Юрка.

Бывал в школе и Булат Окуджава*, и молодой Владимир Высоцкий, известность которого только начиналась. Мы знали его и как актера «Таганки», и как киноактера (фильм «Вертикаль» вышел в свет, когда мы были в 10 классе, но песни из нее Юрка пел уже летом 1967 года).

То, что мы все получили в ЛТК, в культурном отношении, переоценить невозможно.

Ведь не зря клуб назывался литературно-театральным. Исаак Семенович был словесником в самом высоком понимании этого слова. У него мы учились, читая пьесу, сразу же представлять всё действие в чисто сценическом варианте, додумывать мизансцены, понимать, как путем установки акцентов, пауз, построения сцены, организации музыкального и иного звукового сопровождения, можно добиваться совершенно разного восприятия одного и того же текста. От него же мы узнали, что такое инсценировка, ведь роман Анчарова был инсценирован собственными силами ЛТК. Именно в этих детских и многим кажущихся несерьезными, спектаклях мы увидели, какова реальная роль театрального режиссера и чем настоящий талант на сцене (а среди ЛТК-ашников были природно талантливые актеры) отличается от «гостя на школьном вечере». Словом, великая тайна театра, о которой мы уже прочитали в только что опубликованном гениальном «Театральном романе», немного приоткрылась перед нами. А обсуждение спектаклей, на которые мы ходили, в кулуарах ЛТК бывало особенно интересным.

Помню, что был спор с Исааком Семеновичем о знаменитом и скандальном Булгаковском «Мольере» Эфроса в Ленкоме с Любимовым в роли Мольера, который мы всей компанией посмотрели. К сожалению, не помню (как часто приходится употреблять это словосочетание) его содержания, но помню, что на всех тогда произвел впечатление совершенно нестандартный подход Збарского к оценке и Эфроса, и Любимова.

Здесь же хотелось вспомнить премьеру «Теории невероятности» и «вечеринку» по этому поводу. Было это весной в 9-м классе. Спектакль игрался вечером, в субботу. Как раз с лета этого года страна переходила на пятидневную неделю. Но пока еще суббота была «рабочей» (правда короткой) не только для школы, но и для наших родителей, которых, конечно же, все мы позвали на премьеру. Кроме того, как я уже говорил, ожидались и именитые гости. Поэтому спектакль начинался часов в 7. Но завтра было долгожданное воскресенье.

Яшка в этом спектакле очень отличился, с блеском сыграв пожилого академика Ржановского. В моем ЛТК-ашном статусе этот спектакль тоже произвел некоторые, совершенно неожиданные изменения.

В школе царило приподнятое настроение праздника, на котором я оказался в грустной роли незанятого гостя. Помрежом в этом спектакле была Маринка Т-я, очень красивая девчонка — подружка Ирки Поповой, которая, хотя и не училась в нашей школе, но активно участвовала в работе ЛТК. До этого момента я никогда не обращал на нее особого внимания. Она следила за выходом актеров, за костюмами, за звуковым сопровождением, словом, вела спектакль технически. Делала она это в первый раз, и, естественно, ее на всё не хватало. Костюмерная и гримерная комната была устроена этажом выше, в одном из кабинетов, и ей надо было бы разорваться, чтобы одновременно присутствовать и там, и перед сценой, где собственно и было ее рабочее место.

Я начал ей помогать. В одном из последних актов вдруг выяснилось, что не хватает «массовки». Маринка приняла командирское решение и буквально втащила меня на сцену, где я минут пять неловко танцевал с ней танго. В результате за «сыгранную» бессловесную роль «гостя на школьном вечере» я, наконец-то, удостоился чести стать полноправным членом ЛТК. В общем, премьера прошла на «ура».

В ознаменование этого великого события родители впервые в нашей практике отпустили нас праздновать премьеру на всю ночь. «Вечеринка» была организована в квартире Сашки Даниэля. Ларисы Иосифовны , Сашкиной мамы, в это время по каким-то причинам дома не было, и вся квартира (за исключением комнаты соседа — Павла Ильича), расположенная на первом этаже большого дома в самом конце Ленинского проспекта, а также огромный заросший деревьями двор с беседками (как оказалось, там был двор детского сада), «выход» в который был просто из окна, были в нашем распоряжении. И квартира, и двор, и «выход» описаны в книге Анатолия Марченко «Живи как все». Из нее же легко понять, почему самого Анатолия Тихоновича в это время тоже не было дома.

Завалились мы все туда часов в 10-11 вечера. В прихожей нас встречали весьма специфические объявления, выполненные типографским способом. Только при ближайшем рассмотрении удавалось понять, что плакат «ТИШЕ, ВАС ПОДСЛУШИВАЮТ» был вырезан из какой-то советской газеты и имел внизу подзаголовок мелким шрифтом: «их нравы». Упомянутый Павел Ильич, род полупрофессиональных занятий которого нам был, с Сашкиных намеков, вполне очевиден, высунул было нос из своей комнаты, но, увидев огромную толпу молодежи, быстро ретировался и в последующем о себе не напоминал.

В две небольшие комнаты набилось человек тридцать. «Банкетный» стол выглядел весьма специфично. Посредине стола, на газете высился террикон «тюльки», высотой около полуметра и соответствующего диаметра, окруженный многочисленными эмалированными кружками самого походного вида и стаканами. Этим исчерпывалась и закуска, и сервировка. А закусывать было что. Помнится, «старшие товарищи» закупили, а мы затащили в дом ящик водки. Кроме того, на кухне Сашка вручил мне довольно большую бутыль спирта, велел развести его «до кондиции» и разлить по заранее заготовленным пустым бутылкам. На всякий случай одну бутылку разведенного спирта я припрятал в кухонном шкафчике.

Веселье началось почти сразу, и уже через час-другой все разбились на маленькие группы и парочки и разошлись по комнатам, заполонили сад, расползлись по беседкам и кустам. Периодически все подходили к столу, наливали, закусывали и опять разбредались. Выяснялись театральные и не вполне театральные отношения, продолжались или рвались старые романы, завязывались новые — словом жизнь кипела. Именно там у меня начался робкий и в то время не вполне оформившийся роман с уже упоминавшейся Маринкой.

Как и ожидалось, под утро водка закончилась, и Бус, которому я рассказал, что есть «заначка», погнал меня на кухню. Решив, что если я вынесу резервную бутылку всем, то мне почти ничего не останется, я нашел на кухне свободную кружку и от души плеснул туда «водки». Тюлька в этот день присутствовала везде, и на кухне тоже, так что закуска была под рукой. Выпив «водку» залпом, я почувствовал, как у меня перехватило дыхание, из глаз брызнули слезы, и я на некоторое время потерял дар речи. Я даже не мог ничего ответить орущему из комнаты Бусу. То ли ошибся я, когда разводил, то ли кто-то что-то подменил, но «спрятанная» мною бутылка была с чистым спиртом. Я успел ее развести «до кондиции» и донести до комнаты. Оставшуюся часть вечеринки помню смутно. Около шести утра я с трудом разбудил спящего Яшку, мы выползли на Ленинский проспект, поймали тачку и как-то доехали до дома, благо жили мы тогда рядом, где и заснули до середины следующего дня.

Закончить рассказ про ЛТК мне хотелось бы историей, оказавшей огромное воздействие на мое формирование как личности. На первый взгляд эта история к ЛТК не имеет прямого отношения. Однако для меня, возможно из-за того, что происходившее было связано с Исааком Семеновичем, отдых в Эстонии, в милом курортном городке Отепя, в значительной степени явился ЛТК-ашным продолжением.

Отдых в Отепя

Я уже писал о том, что летом после 9-го класса мы, я, Яшка и Юрка, возглавляемые моим отцом, отправились в большой автостопный поход по Прибалтике. Начали мы его в Минске, побывали в Беловежской Пуще, оттуда доехали до Гродно и переехали в Литву, в Друскининкай. Добрались до Каунаса, затем переехали в Вильнюс, посмотрели Тракай и из Вильнюса, взяв с собой Юркиного вильнюсского друга Сашку Колгушкина, поехали в Ригу.

Поход прошел великолепно. Юрка, естественно, взял с собой гитару, Весь поход прошел под знаком Юркиных песен. Вечером у костра, в кузове грузовика, просто на ходу звучали любимые песни Галича, Анчарова, Высоцкого, Кима, зонги Брехта... Яшка подпевал, и даже я, которому «медведь наступил на ухо» еще в детском саду, зачастую подтягивал любимые песни.

Как легко увидеть из краткого описания маршрута, основная часть похода проходила по Литве. Литва для многих из нас вообще была «особым местом». Юрка проводил там лето с раннего детства, я тоже бывал там не один раз. В 1966 году на экраны страны вышел блестящий фильм Витаутаса Жалакявичуса «Никто не хотел умирать», посвященный сложным послевоенным событиям в сельской Литве. Жалакявичус сумел без больших идеологических передержек и достаточно правдиво впервые рассказать о борьбе литовцев с Советской оккупацией. В фильме снимались актеры, впоследствии сделавшие славу всему Советскому кинематографу — достаточно сказать, что это было первое появление на общесоюзном экране Донатаса Баниониса. История братьев Локисов произвела на нас сильнейшее впечатление. Юрка за очень короткое время посмотрел фильм раз семь. В Литве мы искали подтверждений происходящему на экране и, на удивление, находили. Особый колорит нашему походу придавало то, что к этому моменту Юрка уже достаточно хорошо изучил литовский язык и в Литве работал «нашим переводчиком». Исключительно доброжелательные литовцы, когда слышали, что московский турист, причем столь юный, говорит, и неплохо, на их языке, расплывались в улыбках, и казалось, нет такой проблемы, в которой они не захотели бы нам помочь. Юркино знание литовского однажды послужило причиной совершенно анекдотической истории, впрочем весьма показательной для описания Литвы того времени.

На одном из перегонов нам не везло с попутными машинами. Мы долго шли пешком по совершенно безлюдному шоссе, устали, проголодались. Вдруг в глубине леса, метрах в трехстах от шоссе, мы увидели хуторок. «Зайдем, попросим поесть и попить», — предложил отец. Мы пошли. Навстречу нам вышла старушка. После короткого Юркиного разговора нас завели в дом. Хозяин вынес большую крынку ледяного молока, буханку домашнего хлеба, шмат мясистого сала. Мы с удовольствием жевали, пили, а Юрка о чем-то беседовал с хозяевами. Расплатившись какими-то копейками, мы ушли. Отойдя метров сто от хутора, молчавший до этого Юрка сел на обочину и начал в голос хохотать. Мы решили, что он перегрелся. Нахохотавшись, он пересказал свой разговор с хозяином.

— А твои-то что, немые? Чего они молчат, будто в рот воды набрали?

— Да нет, они просто по-литовски не говорят.

— Как это не говорят. А вы откуда?

— Из Москвы.

— А в Москве, что, разве не по-литовски говорят?

Из Риги, отправив Сашку обратно в Вильнюс, мы добрались до эстонского курорта Отепя, где в это время отдыхали Исаак Семенович и Мира Абрамовна.

Юрка поселился у отца, на хуторке около озера, а мы сняли квартиру в городке. Туда приехала моя мама, а отец и Яшка уехали в Москву. Мы же провели в Отепя еще около месяца. Вот об этом-то месяце я и хочу рассказать.

Вокруг семьи Збарских в Отепя образовался совершенно поразительный круг друзей, тоже отдыхавших в этом удивительном уголке Эстонии, Эстонской Швейцарии. По праву дружбы с удивительной семьей Збарских мы попали в этот круг. Неформальным центром притяжения был дом Баллов — Георгия Балла и его жены Галины Демыкиной. На соседнем с Юркой хуторе жила семья Шаровых. Шера (Александр Израилевич Шаров), удивительно интересный человек, глубокий мыслитель и прекрасный писатель, статья которого в «Новом Мире» о Януше Корчаке незадолго до этого стала большим событием в культурно-политической жизни конца оттепели, и его жена Анна Михайловна Лившиц, пишущая потрясающе интересные книги о физике, математике и о физиках и математиках под псевдонимом «Анна Ливанова». Именно она была одним из создателей известной серии книг «Жизнь замечательных идей». С ними отдыхал и их сын Володька по-моему тоже учившийся во Второй школе.

Там же, в Отепя, отдыхал молодой поэт Олег Чухонцев с женой, и писатель и журналист Борис Носик. К этому кругу тесно примыкали и преуспевающие журналисты из «Знания-Силы» — Карл Левитин и Галя Башкирова с семьями. Кроме того, мама встретила в Отепя отдыхавшего там своего коллегу и в некотором роде учителя — профессора Бориса Евсеевича Кинбера, крупного физика- теоретика в весьма специфической области математической физики.

Конечно же, все мы в основном купались, загорали, гуляли по окрестным холмам и лесам, искали многочисленные маленькие дикие лесные озерца. Но вечерами, как правило, почти все собирались на веранде у Баллов, пили чай, а иногда и легкое вино, и начинался «интеллектуальный пир».

Чухонцев и Демыкина читали свои стихи, Шера Шаров рассказывал разные истории, как я понял потом, проверял на нас свою книгу о великих сказочниках. Боря Носик рассказывал о путешествии автостопом по Чехословакии, Австрии и Франции. Карлик травил «исторические анекдоты» про «великих» — Пушкина, Ломоносова, Петра, или весьма занимательно и остро рассказывал о своем путешествии по США. Исаак Семенович рассказывал театральные байки о своей молодости, о нашей школе, о Шефе и о Тошке, как он любовно называл Якобсона.

В квартире, которую снимали мы с мамой, стоял мощный коротковолновый приемник. Таллиннские глушилки не доставали до Отепя, и по вечерам я слушал (и даже часто записывал) БиБиСи, Голос Америки или Радио Свобода, а назавтра взахлеб пересказывал услышанное. Сильное впечатление на всех произвело интервью, которое дал в Париже «свежевысланный» Виктор Некрасов. Как правило, вся компания бурно обсуждала и политические, и литературные события, не сильно стесняя себя аккуратностью в оценках и характеристиках происходящего.

Помимо купаний и загорания, было принято совершать длинные пешие прогулки по тропам вокруг Суур Мунамяги и Вяйке Мунамяги. Такие прогулки бывали и в обществе Георгия Балла и несколько раз, с Кинбером. Разговоры с Георгием Баллом о современной литературе, о Солженицыне, глухая травля которого уже была в разгаре, были страшно интересны и очень важны для формирования еще не окрепшего мировоззрения.

А Б. Е. Кинбер (и, иногда, Анна Михайловна) очень нетривиально рассказывали о том, что такое современная наука — для меня, грезившего мехматом, это было прикосновением к чему-то сокровенному.

Не знаю, что находили все эти умудренные люди в обществе 15-летнего подростка, но общаться они старались «на равных». Думаю, что определяющую роль сыграла в этом Вторая школа и Исаак Семенович. Характеристика — ученики Якобсона, в сочетании с удивительно теплым и дружеским характером его общения и с Юркой (что естественно), и со мной, служили чем-то вроде «пароля» — «мы с тобой одной крови...». Это сделало нас «своими» для всего этого интеллектуального круга, просто еще совсем молодыми, которых срочно надо приобщить ко всему важному. Как я оцениваю сегодня, этот месяц в плане формирования моего мировоззрения и мироощущения сделал не меньше, чем все три года во Второй школе, и думаю понятно, почему для меня он навсегда соединился и с Исааком Семеновичем, и с ЛТК.

Ленинка (ЮЧЗ)

Если ЛТК был клубом и по названию и по сути, то Юношеский читальный зал Ленинской библиотеки (ЮЧЗ) превратился в клуб нашей компании довольно неожиданно. Как я уже упоминал, в начале 8го класса нам рекомендовали записаться в эту главную библиотеку страны. Для занятий спецматематикой, физикой и уж тем более литературой и историей требовался большой пласт различной специальной литературы, которой, естественно, не было ни в домашних библиотеках учеников, ни в довольно слабой школьной библиотеке.

Кое-что из необходимой литературы по математике и физике, совершенно неожиданно для меня, оказалось в моей домашней библиотеке — физфаковские учебники моей мамы выручали меня еще довольно долго. Кое-что я доставал у Жени Черняка, моего брата, который, собственно, и организовал наше поступление во Вторую школу. Тем не менее, всей необходимой литературы ни у кого из нас не было.

Кто-то из учителей порекомендовал нам записаться в ЮЧЗ. Практически весь класс это сделал. К этому времени у меня уже был некоторый опыт работы в больших читальных залах: еще в 7 классе я записался и в Историческую библиотеку, и в Некрасовку, и в Юношескую библиотеку имени Светлова. Однако Ленинка — это было совсем другое дело.

ЮЧЗ занимал отдельный, большой дом рядом с Пашковым домом, вход туда был с улицы Фрунзе (Знаменка). Место было исключительно удобное. Остановка 111 автобуса, на котором мы все, в основном, ездили в школу, была в 5 минутах хода от библиотеки.

Мы стали бывать там достаточно часто, быстро познакомились с девчонками «на выдаче» и «на заказе». Оказалось, что собственных фондов ЮЧЗ нам недостаточно, и нам, в порядке исключения, разрешили проходить (через служебный проход) в общие залы и пользоваться большими каталогами. Это было тем более здорово, что там был и буфет, и большая курилка, где собирались студенты, в том числе ЛТК-ашники и другие выпускники нашей школы.

Через некоторое время нам, как «постоянным читателям», сказали, что ученикам спецшкол по письму из школы могут быть оформлены особые читательские билеты, дающие очень много преимуществ. Конечно же, мы немедленно организовали такое письмо и вскоре получили, вместо темно-коричневых билетов с крупной надписью ЮЧЗ, синие читательские билеты общего образца, по которым было можно официально пользоваться общими фондами Ленинки. Но самое приятное, что они давали право входить в ЮЧЗ без очереди (а очереди, особенно в выходные, бывали и на час, и на два). Кроме того, счастливым обладателям «синих» билетов открывали специальный, маленький, уютный и тихий читальный зальчик прямо при отделе выдачи. Более того, если в общем зале ЮЧЗ сохранить выбранные книги можно было только на два дня и не более трех книг, то в зальчике были специальные шкафы, где можно было хранить 5-6 книг до пяти дней. Учитывая особые отношения с девчонками на выдаче (особенно близко мы все подружились с Ниной, которая при ближайшем рассмотрении оказалась Яниной, и мы все звали ее Яна), это давало огромную свободу. Мы могли позвонить Яне или другим девчонкам из отдела выдачи и заранее заказать необходимые книги.

Достаточно часто мы использовали Ленинку как место для сбора перед каким-нибудь «мероприятием». Ведь о мобильниках в то время никто и не помышлял даже в фантастических романах. Поэтому мы звонили Яне и договаривались, что, если кто-нибудь из «наших» позвонит, им передадут необходимую информацию. В результате какой-то наш народ собирался в Ленинке с самого утра почти каждый день. Там мы всерьез занимались, писали сочинения или искали для них материалы, готовили домашние задания, трепались, курили, назначали свидания. Просто читали художественную литературу (отнюдь не только по программе). Оттуда бегали в кино и зачастую туда и возвращались. Как вспоминается сейчас, в среднем мы бывали там два-три раза в неделю, а иногда и чаще.

В курилке общего зала собиралась большая компания. Как правило, травили анекдоты. Иногда мы просиживали там часами. Помню, как-то парень с Физтеха (хорошо всем знакомый, так как играл в физтеховской команде КВН) притащил большую общую тетрадь с анекдотами и начал читать их вслух. В результате приходившие покурить уже не уходили. Курилка забилась до отказа. Взрывы хохота были настолько громкими, что начали мешать людям, работавшим в расположенных рядом «научных залах». Пришел милиционер, дежуривший на входе в научные залы, с просьбой утихомириться — и остался. Еще минут через двадцать пришла какая-то начальственная библиотечная дама, устроила всем выговор, смеяться стали тише. Дама тоже осталась «покурить».

С Ленинкой для меня связано знакомство с Булгаковым, начавшееся весьма странно и не менее странно продолжившееся. Зимой, в середине 9-го класса Ирка с Наташкой начали бурно обсуждать какой-то роман. Разговоры о нем в компании возникали достаточно часто, и я решил, что его надо бы прочитать. Я заказал нужный номер журнала Москва и в перерывах между какими-то занятиями начал его читать. Как это сегодня ни странно звучит, мне жутко не понравилось, и страниц через десять я бросил это чтение, сдал журнал и высказал что-то весьма нелестное Наташке Тетериной.

Прошло месяца два, и отец, вернувшись из какой-то дальней командировки, с восторгом показал купленные им там два номера журнала Москва с романом Булгакова. Я, абсолютно забыв о первом, печальном опыте, схватил их читать и... буквально проглотил за одну ночь. Вначале мне показалось, что что-то уже читано, но я так и не вспомнил, откуда я знаю героев. В совершенно диком восторге от прочитанного, наутро я начал хвастаться, какие уникальные журналы достал отец. Тут-то мне и напомнили о моих, мягко говоря, идиотских, комментариях месячной давности. С этого момента я начал активно стараться прочесть всё написанное Булгаковым. Опубликованные вскоре в «Новом Мире» блестящие статьи В. Я Лакшина «Рукописи не горят» и Виктора Некрасова «Дом Турбиных» усилили мой интерес к его творчеству. «Опального» ранее писателя понемногу начали печатать, пьесы Булгакова начали ставить в прогрессивных театрах.

Надо отметить, что ЮЧЗ размешался в одном здании с Отделом редких книг и рукописей Ленинской библиотеки. Даже вход и охрана были общие. ЮЧЗ располагался в правом крыле здания, а Отдел редких книг и рукописей — в левом. Естественно, что сотрудники (скорее сотрудницы) двух соседних отделов дружили, вместе бегали курить, вместе обедали. Поэтому постепенно, в основном благодаря Яне, мы познакомились и с девчонками из этого отдела. Мой повышенный интерес к Булгакову был известен, так как я активно разыскивал все, что публиковалось в те годы. И вот как-то в пятницу вечером звонит мне домой Яна и заговорщицким тоном интересуется, не собираюсь ли я завтра быть в библиотеке. Честно говоря, я не собирался, по-моему, в школе должно было быть что-то важное, типа контрольной по геометрии.

Но Яна заинтриговала меня, и вместо контрольной я поехал в Ленинку. Выяснилось, что в Отдел редких книг и рукописей недавно поступил архив Булгакова (как я теперь думаю, от Елены Сергеевны Булгаковой). Доступа к нему еще ни у кого не было, однако Янина подружка из отдела сказала, что в субботу, когда никого из начальства не бывает, она сможет кое-что показать. И вот мы в «святая святых». Абсолютно не помню ни обстановки, ни папок. По-видимому, от волнения тогда полностью отшибло память. Помню, как мы листали какие-то черновики, по текстам было похоже, что это «Белая гвардия». Помню папку с надписью «Собачье сердце» - благодаря этой папке я стал искать эту книгу и года через два нашел — в Рижском, эмигрантском издании. Там же были опубликованы и «Роковые яйца». Так что Ленинка и дружба с Яной подарили мне возможность одному из первых прикоснуться (в прямом смысле этого слова) к еще не изданному (легально, в Союзе) Булгаковскому творчеству.

Клуб заядлых курильщиков (КЗК)

Борьба с курением во Второй школе носила достаточно формальный характер. Курили почти все, в том числе многие девчонки. Основной курилкой, как и везде, служили туалеты. Во время перемен туда набивалась бездна народу — можно было «топор вешать». Конечно, весной и осенью курили в основном на улице, но в холода это было не очень приятно.

Когда мы перешли в выпускной, 10 класс, у нас возникла идея несколько упорядочить этот процесс. Во-первых, всем надоел «нецензурный» беспредел, стоящий в курилке, во-вторых, там начали появляться «малыши», что нам, умудренным опытом выпускникам, казалось совершенно недопустимым, в частности и потому, что основные претензии администрации школы сводились к тому, что мы «развращаем» маленьких. После нескольких бурных обсуждений решили создать клуб. Назвали его «Клуб заядлых курильщиков», сокращенно КЗК. В течение нескольких дней я написал Устав КЗК.

В соответствии с Уставом, в клуб мог вступить любой курящий ученик Второй школы не моложе 8 класса или любой учитель. Управлялся Клуб Советом, в который входили курящие ученики школы, хотя бы один раз «исключавшиеся из школы». Из состава Совета избирался Президиум. В Президиум могли избираться члены Совета, исключавшиеся из школы не менее трех раз. Таких набралось человек пять, включая, естественно, нас с Яшкой.

Члены клуба были обязаны пресекать любые попытки младших учеников школы курить в курилке, а также на территории школьного двора.

Кроме того, в правах и обязанностях членов клуба был записан категорический запрет на употребление в курилке ненормативной лексики. Исключение делалось только для «анекдотов», в которых употребление указанных словосочетаний носило обязательный для целостного восприятия анекдота характер.

За употребление мата вне этого исключения была установлена система штрафов. За первое употребление — 10 коп., за повторное — 15 и так до 50. Из штрафных денег формировался Фонд КЗК. Надо отметить, что особенно в первый период фонд пополнялся весьма быстро, и Президиум всегда имел свободные средства в огромном объеме (рублей 5-6). На деньги Фонда Президиум был обязан закупать клубные сигареты (не менее чем трех-четырех видов). Любой член клуба, у которого не было сигарет, мог в курилке без каких-либо ограничений пользоваться сигаретным фондом. Более того, если член клуба, не имевший по тем или иным причинам курева, собирался уезжать из школы (в кино, в Ленинку, либо по иным личным делам), он мог получить «сухой паек» в объеме до пяти сигарет.

Мы понимали, что при всей анекдотичности и политической опасности создания в школе нелегальной общественной организации, цели и задачи нашего объединения в общем лежат в русле интересов Шефа и руководства школы.

Хотелось всё это легализовать. Из учителей, с которыми можно было спокойно поговорить на эту тему, я выбрал, естественно, Зою. Она выслушала меня, похихикала, и сказала, что она нас за это дело с радостью бы сама удавила и что она к Шефу не пойдет ни при каких условиях, а мы с Хейфецом, если хотим опять «исключиться», можем, конечно, делать что угодно.

Музылев отпадал, просто потому, что к его мнению по этому вопросу никто бы не прислушался. Я решил подъехать к Фантомасу. Алексей Филиппович выслушал меня внимательно и потребовал Устав. Держал он его целую неделю. До сих пор не знаю, показал ли он этот опус Шефу, но по некоторым его замечаниям, нам показалось, что показал. Вернул он его, сделав ряд довольно интересных правок как редакционного, так и принципиального характера, и что самое интересное, написав на обложке резолюцию «Читал. Одобрил» и размашисто подписался, поставив число.

С этого момента клуб действовал на совершенно «легальной» основе, и многие курящие учителя регулярно забегали в курилку на второй этаж и придирчиво выбирали, какие бы сигареты из Фондовских запасов им стрельнуть.

Перечисленные примеры общественной жизни Второй школы в период с 1965 по 1968 год, конечно же, не исчерпывают всего ее многообразия. Думаю, что каждый выпускник школы мог бы написать нечто интересное по этому поводу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Надеюсь, что эти записки дают некоторое объяснение тому, почему все мы проводили в школе гораздо больше времени, чем это диктовалось расписанием. Написанное ни в коей мере не претендует на полноту описания Второй школы как явления общественно-политической культуры периода оттепели и начала «заморозков».

Тем не менее, сегодня, когда много говорится и пишется о роли поколения «шестидесятников» в истории нашей страны, мне хотелось рассказать и о той роли, которую они, шестидесятники, сыграли в воспитании и образовании «нас» — поколения восьмидесятников (и т.д. до XXI века).

Конечно, иной читатель воспримет это как существенную гиперболизацию, но мне кажется, что Вторая школа в историко-культурном пространстве 60- 70-х годов XX века сыграла роль, сопоставимую лишь с Царскосельским лицеем в начале XIX века.

Хороших физмат школ в Москве было в те времена несколько. Наряду с нашей школой были широко известны и пользовались вполне заслуженной славой 444-я и 7-я школы, 18-й (Колмогоровский) интернат, где, кстати, обществоведение преподавал Юлий Ким (именно этому факту мы обязаны блестящей Песенкой учителя обществоведения «...лягу я под шкаф, чтоб при легком движении на меня упал Капитал».

Однако, насколько я понимаю, именно во Второй школе возник тот удивительный симбиоз гуманитарного и естественнонаучного образования, который, благодаря созданной Шефом «авторитарно-либерально-демократической» системе управления школой и активно «диссидентскими» настроениями основной части преподавателей и учеников, привел к формированию удивительного «суверенного острова Свободы» среди безбрежного Архипелага ГУНО.

На этом мне бы хотелось завершить эти записки, в надежде, что они могут побудить кого-нибудь еще на продолжения, дополнения, а, возможно, и полемику.

Благодарности

Хотелось бы здесь же выразить свою огромную признательность Юрке Збарскому (Георгию Ефремову), многочисленные разговоры с которым подвигли меня на всю эту писанину. Он согласился поработать придирчивым редактором этих записок, за что ему отдельное огромное спасибо.

Благодарю и всех тех, кто присылал свои замечания, дополнения, воспоминания и комментарии, в частности Наташку Тетерину, Симочку, Кролика, Капочку, Борьку Черкасского, Юру Перлина.

Отдельную благодарность хотел бы выразить Исааку Семеновичу Збарскому, благосклонно прочитавшему первый вариант этих записок и высказавшему много интересных замечаний, которые позволили их исправить и существенно дополнить, и Ирине Григорьевне Овчинниковой за внимательную и доброжелательную правку этого текста.

Февраль-октябрь 2002 г.

Список учеников 8 «Б» класса 1965/66 учебного года

п/п

Фамилия, Имя, Отчество

Страна пребывания

1 Акинфиев Коля Нет контактов
2 Алтухов Алексей Нет контактов
3 Батоврин Виктор Константинович Россия
4 Бегун Александр Захарович Нет контактов
5 Бобров Александр Анатольевич Россия
6 Генкин Александр Вениаминович США
7 Гилинский Евгений Абрамович Россия
8 Горкин Александр Владимирович США
9 Гофман Леонид Юрьевич Россия
10 Даниэль Александр Юльевич Россия
11 Закалюкин Владимир Михайлович (Зак) Россия/Англия
12 Зусман Иоан Владимирович (Ганя) Израиль
13 Зусман Георгий Владимирович (Юра) США
14 Каплун Владимир Исаакович (Капа) Россия
15 Кельберт Марк Яковлевич Англия
16 Клейман Юрий Гаврилович (Отец Георгий) Россия
17 Крауз Александр Яковлевич Россия
18 Кузнецов Сергей Павлович Россия
19 Левин Марк Борисович Израиль
20 Мощинский Борис Владимирович США
22 Миронов Миша Россия
23 Перлин Юрий Владимирович Россия
24 Попова Ирина Марленовна (ныне Сычева) Россия
25 Резник Владимир Иосифович (Кролик) Россия
26 Сеславин Андрей Игоревич Россия
27 Симонович Наталья Борисовна (Симочка, ныне Нехама Полонски) Израиль
28 Солодовников Игорь Россия
29 Тененбаум Леонид Семенович Россия
30 Тетерина Наталья Львовна США
31 Трилесник Евгений Евсеевич Россия/США
32 Удовенко Александр Витальевич Россия
33 Хейфец Яков Юрьевич Россия
34 Чемазокова Татьяна Борисовна (ныне Горкина) Россия
35 Черкасский Борис Васильевич Россия
36 Черников Володя Нет контактов
37 Черняк Андрей Иосифович Россия
38 Черняк Лиза Нет контактов
39 Шейнина Ира Нет контактов

 

н