Записки о Второй школе

  Людмила Петровна Вахурина, учитель истории, 1958–72

Ответы на вопросы учеников

В школе №2 я начала работать в декабре 1958 года, менее чем через год после открытия школы. Школа была самой обычной и лишь усилиями В. Ф. Овчинникова и его единомышленников она стала знаменитой физико-математической школой «с литературным уклоном» — как тогда шутили.

Но и в обычную школу в 1958 году было непросто попасть учителю истории: вакансий не было. По предложению инспектора РОНО я месяц бесплатно работала помощником инспектора, даже однажды вместо зав. РОНО вела прием населения, что было весьма забавно. Через месяц подневольного труда я от инспектора по кадрам получила информацию о вакансии на 10 часов истории в школе №2. Меня это устраивало, т. к. я воспитывала годовалую дочку.

Мне было 25 лет, когда я пришла во 2-ю школу. В. Ф. Овчинников был на 5 лет старше, но мне он показался очень взрослым, серьезным, даже суровым, и я долго его побаивалась. В. Ф. Овчинников объяснил мне ситуацию с 10-ю часами вакансии. У учительницы истории, уходящей на пенсию, 28 часов, пенсионерке можно иметь только 18 часов, 10 часов Владимир Федорович может передать мне.

Владимир Федорович предупредил меня о тяжелом «наследстве»: дисциплины в классах на уроках истории нет никакой, историю дети не знают и не любят, 6-е классы, которые мне передают, — самые тяжелые в школе, а я нигде не работала, опыта нет, и, если не справлюсь, буду за километр обходить все школы и никогда не стану учителем.

Я закончила в 1957 году истфак МГУ, где педагогику читали полгода, методику преподавания истории и вовсе не читали, студентов готовили к научной работе, школьного курса истории мы не знали, достаточно сказать, что для дипломной работы мне пришлось прочитать английскую газету “Justice”, подшивку за пять лет, и много литературы на английском языке, т. к. никаких источников на русском языке для написания дипломной работы не было. Как видно, это к преподаванию истории в школе не имело никакого отношения.

У меня не было возможности подготовиться к первому уроку. В середине декабря я пришла в школу для оформления на работу, завуч школы Р. Е. Кантор сообщил, что учительница истории заболела, и отправил меня давать уроки в 6-е классы, которые я должна была вести с 10 января, после каникул.

Моего появления в классе дети не заметили, они сидели на партах, под партами, бегали, швырялись чем-то и т. п. Голос у меня слабый, я и не пыталась что-либо сказать, т. к. всё равно бы не услышали. Когда дети меня заметили, они от удивления поутихли: незнакомый человек, да и молчит почему-то.

Выбрав момент относительной тишины, я произнесла: «Еще немного потише, тогда, может быть, вы услышите что-то интересное». Дети совсем утихли от неожиданного обращения, и я, напрягая память и опираясь на еще не выветренные университетские знания древней истории, начала о чем-то рассказывать. Как потом я узнала, под дверью стоял завуч, готовый прийти на помощь. Он не понимал, почему стало тихо: моего голоса он не слышал.

Как видно: никакой методики, ничего, кроме интуиции и детских воспоминаний об уроках, проведенных на задней парте у моей мамы — учительницы биологии, которая, не повышая голоса, умела усмирять трудные классы мужской школы.

Уроки учителя истории старших классов, завуча школы Р. Е. Кантора, приводили в восторг и порождали комплексы. Мне казалось, я никогда не достигну такого мастерства; но методика преподавания в старших и младших классах различна, так что практически я ничего не могла почерпнуть.

Печатные методики меня не совсем удовлетворяли. Методика преподавания вырабатывается из своего личного опыта. Часто при наличии фактических знаний урок без детальной подготовки, на подъеме, на эмоциях и импровизации получается лучше, чем при тщательной разработке урока.

Недаром Ф. А. Раскольников после данного урока писал план этого урока. Так часто поступала и я: после урока записывала ход удавшегося урока со всеми методическими приемами.

Самое главное для хорошего урока — чтобы ребятам было интересно, их мысль должна работать, они должны делать «свои» открытия и не замечать, что учитель подвел их к этим открытиям. Дети должны преисполниться уважением к себе, почувствовать, что они умны, сообразительны; если ученик после урока подходит к учителю и просит назвать книги, которые можно прочитать по теме урока, то можно считать, что цель достигнута.

Все годы, что я работала во 2-й школе, я получала образование в Исторической и Ленинской библиотеках. Университетского образования для преподавания во 2-й школе было недостаточно. Пользуясь знакомством с работниками Исторической библиотеки еще со студенческих времен, я проникла в помещение, где были каталоги, недоступные рядовым читателям, выписала шифры стенограмм процессов 30-х годов, заседаний ЦК большевистской партии (без купюр) и многих других интересующих меня исторических источников и книг.

В моем сознании сложилась совсем другая история нашей страны... Я уже не могла преподавать по лживым учебникам. Было страшно. Правдивые уроки Толи Якобсона, которые я посещала, укрепляли меня, но Толя давал историю до 1917 года, а я давала и до, и после. Приходилось раздваиваться, прибегать к двойным стандартам. Половину урока я рассказывала историю нашей страны со словами: «Положите ручки, закройте тетради и слушайте, как было». Вторую половину урока: «Возьмите ручки, откройте тетради, пишите, как будете отвечать на экзамене». Я уже не могла отойти от подобного преподавания даже после того, как за издание «Хроники текущих событий» арестовали Якобсона, даже после того, как В. Ф. Овчинников сказал мне, что в КГБ есть письмо о моем преподавании. Кто-то из родителей «бдил».

Сережа Шугаров, открывший новую звезду и принятый в МГУ без экзаменов, на ежегодных встречах выпускников 11 «Ж» класса шутливо шантажировал меня: «Людмила Петровна, а тетрадочка цела». Дело в том, что С. Шугаров сидел за первой партой, а я, увлекаясь рассказом, отходила от стола в проход между партами, оставляя Шугарова за своей спиной, и он записывал первую часть урока.

У меня не было учеников, к которым я испытывала антипатию, я любила всех, кто хорошо или плохо учился, все они были очень интересными. Дети хорошо чувствуют, когда их любят, и отвечают тем же. У меня был ученик Ваня Сербинов, троечник по всем предметам, умный и добрый мальчик. Я стала выяснять причины его троек, оказалось, что он — увлекающийся человек: то он часами пропадал в зоопарке, то заинтересовался спелеологией и ходил по пещерам. Некогда ему было каждый день делать уроки, но он впитывал все, что давала школа, знания оседали в нем, он просто не мог сразу, не подготовившись к уроку, сориентироваться, но, когда он поступал в Физтех, он все экзамены сдал на пятерки.

Если детей «любимых и нелюбимых» не было, то классы любимые были. Особенно любимы были мои первые — класс, который я вела с 6-го по 11-й, с которым ходила в многодневный поход, класс, где учились Паша Поливанов, Женя Сингур, Ира Алексеева, Света Гивенталь, Вера Горкина, так могу перечислить почти весь класс. Я знаю судьбу многих из них, знаю их детей и внуков.

Очень любила класс 11 «Ж», где учились Марина Мдивани, Женя Бунимович, Наташа Зорина, опять могу вспомнить почти все имена. Классным руководителем 11 «Ж» был Я. В. Мозганов, я была классным руководителем 11 «Д», в этом классе собрались яркие индивидуалисты, они были интересны каждый сам по себе, но вместе они не составляли целое, напрасны были мои усилия сдружить ребят совместными поездками по музеям Подмосковья в каждое воскресенье сентября и октября.

В 11 «Ж» была атмосфера дружества, теплоты общения, лицейский дух. После школьного выпускного вечера обычно классы разъезжались по квартирам, где гуляли до утра. 11 «Ж» пригласил меня на квартиру Риммы Генкиной за месяц до торжества, я очень хотела пойти туда. Мой 11 «Д» молчал, и я надеялась, что мои индивидуалисты не соберутся отмечать окончание школы на чьей-то квартире. Так и случилось, но после окончания школьного вечера часть 11 «Д» класса решила прогуляться по Ленинскому проспекту и пригласила меня на эту прогулку, а недалеко от школы стояли машины, которые должны были отвезти приглашенных учителей к Римме Генкиной. Я не знала, что делать, подошла к Рудику Бега, учителю физики, и попросила его что-нибудь придумать, он тоже был приглашен отмечать окончание школы с 11 «Ж».

Я не могла не пойти гулять по Ленинскому проспекту с 11 «Д», где я была классным руководителем. Тоскуя по 11 «Ж», я двигалась со своим классом в сторону магазина «Москва», у магазина, как из-под земли, появился Рудик и, обращаясь к моему классу, выпалил: «Ребята, извините, но Людмила Петровна пойдет со мной».

Превозмогая неловкость от двусмысленного заявления, радуясь свиданию с любимым 11 «Ж», я пошла с Рудиком к машине, ожидавшей учителей, едущих отмечать окончание школы, а их было немало: классный руководитель Я. В. Мозганов, учитель словесности Ф. А. Раскольников, завуч Г. Н. Фейн и пушкинист В. С. Непомнящий, приходивший два года в школу каждую пятницу читать А. С. Пушкина и толковать о нем.

Нередко после пушкинских пятниц В. С. Непомнящий, я и ребята из 11 «Ж» никак не могли расстаться и шли, беседуя, от школы до Октябрьской площади, расстояние, преодолеваемое на транспорте за полчаса.

Как это назвать? Обучением? Воспитанием? Мы просто жили интересной жизнью, сопереживали, сочувствовали, познавая то, что не дано было познать ученикам многих московских школ, обсуждая то, что считалось крамольным, запретным.

Помню, Саша Степанов, рассказывая о мятеже левых эсеров, заметил: «Если б победили левые эсеры, они большевиков назвали бы контрреволюционерами». В какой еще школе ученики могли мыслить нестандартно на уроках истории?

Каждый день в «окна» я посещала уроки литераторов и историков и получила образование на этих уроках большее, чем в МГУ, где был полугодовой курс советской литературы.

Этого образования хватило, чтобы устраивать литературные вечера в школе №425, куда я перешла работать после разгона школы №2.

О школе №2 были высокого мнения чиновники РОНО разных районов Москвы. В РОНО Ленинградского района инспектор по кадрам, узнав, что я работала во 2-й школе, предложил мне место завуча по воспитательной работе, хотя перед тем, как сделать это предложение, спросил: «Это вас разогнали?»

В школе №425 девочки 10-х классов, с которыми я готовила литературный вечер, спросили меня, почему я не преподаю литературу. Мой ответ «я — дилетант» их удивил, поскольку литературу им преподавали на таком уровне, что мои знания, полученные на уроках словесников 2-й школы, казались им верхом познания.

Вечер я приурочила ко времени, когда директриса школы №425 ушла на месячную учебу, оставив меня и. о. директора; я опасалась, что директриса запретит вечер. На вечере звучали стихи Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Мандельштама.

После возвращения директрисы военрук доложил ей о «крамольном» вечере в словах: «Там были стихи Пастернака, который написал «Доктора Живаго». Остальных поэтов не назвал, возможно, не слышал о них.

Директриса ответила военруку, заговорщицки подмигивая мне, не потому, что поддерживала, а затем, чтоб погасить скандал: «Пастернака реабилитировали, разве Вы не знаете? Да-да, реабилитировали». Жаль, что не было рядом хоть кого-то из второшкольников, способных оценить комизм ситуации.

В. Ф. Овчинников, безусловно, был лидером коллектива. Он был гениальным организатором, умеющим сосредоточить в школе великолепные кадры, он превратил школу из обычной в физико-математическую, создал коллектив единомышленников из учителей, каждый из которых был Личностью.

Когда изменился состав учащихся и в школу со всей Москвы съехались способные дети, учителям, начинавшим работу в обычной школе, надо было перестраиваться, либо, пополнив свои знания, соответствовать новому составу учеников, либо уходить. Я не помню, чтобы кому-то из учителей администрация предлагала уйти, учителя сами уходили, когда понимали, что их знания недостаточны для новой 2-й школы. Им на смену приходили прекрасные физики, математики, словесники.

В коллективе 2-й школы не было склок, подсиживания, сплетен. Неформально складывались отношения между администрацией и учителями. В обычных школах учителя не любят, когда администрация посещает уроки. Я не думаю, что в любой другой школе мог состояться такой разговор между учителем и завучем: Т. Л. Ошанина просит Г. Н. Фейна:

– Герман, приди на урок, у меня ничего не получается.

Г. Н. Фейн после посещенного урока успокаивал Т. Л. Ошанину, разбирая ее урок и показывая, что всё у нее получается.

После 2-й школы я работала в нескольких школах и посещала многие школы, работая инспектором РОНО.

В учительской обычно учителя расслаблялись разговорами типа: «Где достал, сколько стоит?». Во 2-й школе во время перемен я подобных разговоров не слышала, учительская превращалась в дискуссионный клуб, где обсуждали все вопросы, которые нас волновали, в том числе и вопросы преподавания.

Ежемесячно В. Ф. Овчинников, привлекая родителей учеников, устраивал встречи с интересными людьми за круглым столом, монолог приглашенных сменялся дискуссией.

2-я школа была «островом свободы». В 1970 году выпускник школы Володя Иванов сказал, что после 2-й школы трудно находиться в другом коллективе: задыхаешься. Вот так же задыхалась и я, где бы ни работала после 2-й школы.

Работа во 2-й школе была моим вторым университетом, после 2-й школы никакая работа в области образования не была страшна, я с легкостью бралась за любую предложенную работу, работала заместителем директора по учебно-воспитательной работе, инспектором РОНО, совмещая административную работу с преподаванием истории.

Хотя нас «рассеяли», работники 2-й школы продолжали собираться по чьим-либо дням рождения, нам хорошо было вместе, мы свободно беседовали по любым вопросам.

Ежегодно, пока не разъехались по разным странам, собирались и выпускники, они всегда приглашали учителей на свои встречи.

Всем второшкольным коллективом учителей провожали в Канаду Ф. А. Раскольникова, хотя у его подъезда дежурили люди в штатском и наблюдали: кто и на какой этаж идет.

Г. Н. Фейна уже провожали поодиночке. Я в то время работала инспектором РОНО, и Г.Н. встретил меня вопросом: «Не боитесь?» Я ответила: «Боюсь»  — и вошла в его дом пообщаться перед отъездом в ФРГ.

До сих пор мне непонятно, каким образом я попала в инспектора РОНО. Я прошла собеседование в райкоме партии и поехала на утверждение в Мосгороно. Члены коллегии Мосгороно, изучив мою трудовую книжку, не могли не заметить причастность к «крамольной» школе.

Заместитель заведующего Мосгороно Шило предложил мне заочно «проинспектировать» 2-ю школу. Это был удар под дых. Понимая, что меня после оценки работы 2-й школы не утвердят и что терять мне нечего, я начала давать самую положительную оценку работы администрации и учителей, с гордостью отмечая, что высокую квалификацию учителей 2-й школы заметили многие организации, так В. А. Тихомирова принята на работу в журнал «Квант», В. И. Камянов — в редакцию «Нового мира».

Выслушав мой эмоциональный монолог, Шило сказал, что работать инспектором я не могу, т. к. не могу объективно оценивать работу школы. Я собралась уходить, когда завгороно Асеев задал озадачивший меня вопрос: «С чего Вы начнете инспектировать школу?» Без должного почтения я ответила: «Вас тоже нигде не обучали работе завгороно. Научились. И я научусь». Асеев улыбнулся и попросил подождать в коридоре, через некоторое время мне объявили, что я утверждена.

Мое недоумение не развеялось и после телефонного разговора с друзьями из 2-й школы. Юра Гаврилов, учитель истории, выслушав мой рассказ, объяснил утверждение в должности инспектора тем, что, если я отказалась «катить бочку» на 2-ю школу, значит, за мной кто-то стоит, кто — они не знают, на всякий случай — лучше утвердить, чем не утвердить.

В. И. Камянов, выслушав мой рассказ и суждение Ю. Гаврилова, заметил: «Все проще. Они заскучали на коллегии и решили развлечься, а вопрос был решен, как и всегда, заранее».

Я пошла работать инспектором Волгоградского РОНО с двумя донкихотскими идеями: способствовать назначению В. Ф. Овчинникова директором одной из школ района, собрать всех учителей, ушедших из 2-й школы и заново создать школу, подобную 2-й школе; вторая идея — спасти неординарную школу, если таковая окажется в районе.

Первую идею не удалось воплотить, В. Ф. Овчинников отказался возглавить неродную школу, хотя тогда ему не было и 50-и лет. Районное начальство уговорило Владимира Федоровича вернуться во 2-ю школу директором, велика его любовь к родному детищу, если он стал вновь директором 2-й школы в возрасте 75 лет.

Вторую идею — «спасти школу» — претворить удалось, и это, пожалуй, единственно полезное дело, совершенное на должности инспектора РОНО.

В Волгоградском РОНО не любили директора школы №825 В. А. Караковского, который был умнее и талантливее всех работников РОНО, вместе взятых. В. А. Караковский — словесник, его уроки мне напоминали уроки словесников 2-й школы, уроки были прекрасными. Однако методист РОНО во время фронтальной проверки школы уроки В. А. Краковского оценил как «хорошие» вместо «блестящие». Придирчиво и необъективно оценивалась работа В. А. Караковского как директора школы, и вообще РОНО хотел устроить разнос.

Как инспектор школы №825 я должна была написать справку по фронтальной проверке, исходя из справок всех работников РОНО, участвовавших в проверке. Справки эти были необъективно плохими. Я написала заново всю справку по фронтальной проверке, опираясь на свои знания о работе школы.

Зав РОНО не утруждал себя чтением справки перед тем, как она зачитывалась на коллегии РОНО. Воспользовавшись этим, я поставила всех перед фактом, я зачитала не ругательную, а восторженно положительную справку. Хотя члены коллегии РОНО покрывались красными пятнами от возмущения, они не могли позволить себе препирательство в присутствии администрации, парторга и председателя месткома школы №825. Дело было сделано, досталось мне потом, но школу №825 от несправедливого разноса я уберегла.

Из РОНО я ушла работать завучем в школу по месту жительства. Во всех школах, где я работала после 2-й школы, я вела просветительскую работу. Я знакомила учащихся с писателями и поэтами, о которых они не слышали, читала стихи поэтов 20-х годов ХХ века, от меня ребята узнали о Бабеле, Булгакове, Платонове. После посещенных мною уроков литературы, на которых учителя делали революционера из А. С. Пушкина, я читала ребятам «Отцы пустынники».

Дух 2-й школы жил во мне все последующие после разгона школы годы. Я рассказывала старшеклассникам других школ о школе №2, о необыкновенных словесниках, о необычных факультативах по литературе.

Я рассказывала о Толе Якобсоне, на факультатив которого по поэзии 20-х годов собиралась чуть не вся школа, да и из других школ приходили. Актовый зал был полон учениками, учителями, родителями, сидели на окнах, стояли в проходах, двери в Актовый зал были открыты с двух сторон, и стояла такая тишина, что ученики могли слушать Якобсона из вестибюля школы, ведь актовый зал не вмещал всех желающих.

Если Якобсона любили за знания и восторженные речи, то В. И. Камянова — за знания и образную речь. Недаром ребята записывали его афоризмы.

Толя Якобсон совершил оплошность: не делал записи в журналах в соответствии с государственной программой. Районное начальство не могло стерпеть того, что Якобсон знакомил ребят с творчеством писателей, не предусмотренных программой. Толю разжаловали из словесников в историки.

Лекции Якобсона по истории были четки и глубоки. Иногда он позволял себе высказывания вроде «черносотенная реакция началась в 1905 году» и тихо добавил: «и неизвестно, когда кончится». Я взглянула на лица ребят, хотела определить их реакцию, по лицам я увидела воспитательную значимость тихо произнесенных слов.

Один из уроков Якобсона посетила районный методист Искольская, при разборе урока учитель и методист говорили на разных языках, взбешенный Якобсон ворвался в кабинет завуча Г. Н. Фейна и, захлебываясь от негодования, кричал: «Она (методист) — сера, как тундра, она темна, как сталактитовая пещера». Г. Н. Фейн тоже не выдержал разговора с Искольской, он указал ей на дверь и запретил появляться в школе. Скандал. В. Ф. Овчинникову пришлось нелегко, в РОНО надо было улаживать и заглаживать содеянное, но он всегда защищал свой коллектив.

Обучение и воспитание во 2-й школе были одинаково важными и основывались на взаимоуважении учителей и учеников. Устанавливалась духовная связь между учителями, учителями и учениками.

Особенно это было заметно во взаимоотношениях с классами Н. В. Туговой и Т. Л. Ошаниной, где они вели литературу, для ребят они были Учителями, и, хотя прошло 35 лет после разгона школы, бывшие ученики до сих пор вхожи в их дома и сохранили потребность общения с ними. Это и есть лучший Памятник той школе, которую мы любили.