Записки о Второй школе

  Надежда Смирнова (Харина)
1962–64 гг., 9–11 «Е»,
председатель ЛТК

В 1961 году я оканчивала 8 класс, наша любимая школа № 556 на Пятницкой улице закрывалась из-за малой численности учеников, и возник банальный вопрос: куда пойти ещё поучиться? Моя подруга Наталья Берштейн уговорила посмотреть одну физико-математическую школу, куда принимали только отличников.

Что меня тогда сподвигло потащиться с ней к черту на куличики, на окраину Москвы в набитом 28-м автобусе — не знаю. Не знаю, почему я записалась в эту школу. Может быть, меня поразило само здание школы, необычное для того времени, множество 9-х классов (их было восемь: шесть классов будущих радиомонтажников и два — программистов; для поступления в последние нужно было ещё сдавать экзамен по математике), может, отлично оборудованный монтажный цех на втором этаже, где у каждого ученика было свое рабочее место, освещенное диковинной для нас в то время неоновой лампой. А может, и то, что после полета Юрия Гагарина в космос мы все мечтали стать физиками, математиками, программистами...

Но я благодарна судьбе за то, что мне подфартило учиться во Второй школе. Мы получили в ней знания, которые открыли двери во все ВУЗы. В наши дни не принято было заниматься дополнительно с преподавателями на дому, если кто и практиковал это, то тайно, боясь презрения товарищей. Я, заурядная троечница, смогла спокойно поступить сначала в «Менделеевку», а затем без «спецподготовки» в Институт иностранных языков им. М. Тореза (Немецкий язык, правда, повторяла на подготовительных курсах).

Забавная история приключилась со мной на вступительном экзамене по математике в химическом институте. Я сдала письменную работу через 20 минут, собралась уже уходить, но меня вернул присутствовавший на экзамене и явно испуганный молодой аспирант: «Пожалуйста, напишите подробное решение задач. Откуда Вы взяли ответы на них? Еще подумают, что я Вам их подсказал».

А это была наша обычная школьная «десятиминутка» плюс задача по геометрии: Зоя Михайловна Фотиева в начале урока, чтобы настроить наши мозги на рабочий лад, диктовала десять примеров, и на решение каждого из них отводилась одна минута. За это время можно было лишь в голове «поиграть формулами» и написать конечный результат. Примеры, которые после коллективного обсуждения на перемене решал весь класс, заменялись новыми. И запоминались надолго, так как могли «выплыть» неожиданно в очередной «десятиминутке». Редко кто из гениальных учеников получал за эти работы четверки, счастьем был трояк. Но мы не огорчались из-за отметок: та же Зоя Михайловна иногда нас утешала: «Ваши тройки — это пятерки в других школах. Моя цель — сделать так, чтобы вы все поступили в институт. И я добьюсь этой цели, несмотря на ваше сопротивление».

Удивительный коллектив преподавателей собрал наш директор Владимир Федорович Овчинников (которого, кстати, ни один ученик нашего выпуска иначе как по имени-отчеству или по фамилии не называл и не называет и к которому все до сих пор относятся не только с уважением, а с глубочайшим почтением). Это было созвездие личностей, сверкавших на фоне двух-трех идейных неинтересностей, которые, к слову, тоже были хорошими, знающими свой предмет преподавателями.

На последнем вечере встречи Владимир Федорович сказал: «Я долго выбираю учителя, но уж если он начал у меня работать, я ему не мешаю». Ни разу за время нашего пребывания в стенах школы не устроил он неожиданный «набег» на урок, не слышала также, чтобы он требовал от учителей предоставить ему на рассмотрение планы уроков и прочей никому не нужной писанины. Может, он это и делал, но без особого ущерба для нервной системы педагогов.

Наш директор — не только сам отличный преподаватель и «мастер по кадрам», но и чудесный организатор, который любое дело решает тихо, спокойно, без паники, продуманно и основательно. Так мне кажется. Четыре года тому назад, когда Владимир Федорович вернулся в директорское кресло, школа напоминала грязный обшарпанный сарай. А сейчас она опять засияла после ремонта чистотой и уютом. В ней приятно учиться и работать. Это тоже важно для успешного приобретения знаний.

В 1962 году был первый выпуск школы-одиннадцатилетки. 11-й класс ввели для профессионального обучения школьников. Идея нужная и полезная, но директора школ не знали, не умели, не понимали, как правильно организовать учебный процесс, и все это превратилось в какие-то УПК, в лучшем случае в пошив носовых платков и вытачивание молоточков неизвестно для чего, в мытье полов и окон в офисах, в бесцельное и волнующее для шефов (как бы чего не натворили) шатание по производственным цехам; короче — в формальность и потерю школьниками года жизни. В результате эксперимент уже в 1965 году прикрыли и снова вернулись к 10-летнему образованию. А жаль.

У нас же в школе было все по-другому. На втором этаже шефы из Института точной механики оборудовали для нас производственный цех по самому последнему «слову техники». Пятница — день практики. Два урока теории и 4 — творчества, именно творчества, так как мы сами должны были под руководством опытных мастеров правильно расположить детали и провода сначала на чертеже, а затем и на монтажной плате, все аккуратно, без грязи и лишнего олова припаять.

И за эту работу ребятам, которые получили разряд радиомонтажника, платили деньги. Вы представляете, какой это был стимул для них! Некоторые не вылезали из цеха и после занятий. А Леня Годзиковский, устраиваясь после школы на работу, на вопрос кадровика: «Вы радиолюбитель?» — гордо ответил: «Нет, профессионал!» Ведь в 18 лет третьим-четвертым разрядом из шести возможных могли похвастаться немногие!

Теорию нам преподавали также шефы. Какие замечательные лекции читала нам по радио- и импульсной технике (последнее только-только начали преподавать в институтах) наша любимая Маргаритка (я забыла ее отчество и фамилию)! Точнее, не читала, а рассказывала просто и понятно обо всем новом, что только-только начинали применять в вычислительных машинах.

Этими школьными конспектами пользовались мои друзья и на старших курсах института; а я сама в годы студенчества в гуманитарном ВУЗе, когда хотелось произвести впечатление на знакомых студентов-технарей, рисовала схему мультивибратора или объясняла преобразование последовательного кода в параллельный. Было забавно видеть изумленные лица мальчиков. Я лишь небрежно заявляла: «Ах, да я же окончила Вторую школу!». А как пригодились эти знания мне как переводчику!

В 2006 году моим одноклассникам исполняется 60 лет. Мы иногда встречаемся, и никто из них не жалуется на скучную и неинтересную жизнь. Многое видели, кое-что сделали, чего-то достигли. Но, думаю, все они согласятся: самые счастливые годы для нас не студенческие, а те, что мы провели в стенах Второй школы.

Жизнь бурлила в школе, каждый день происходили какие-то события: поет Булат Окуджава, читается поэма опального Андрея Вознесенского «Треугольная груша», проходит встреча с Ираклием Андронниковым; организуется поход на лыжах, поход без лыж... Театры, музеи, выставки, кино, спектакли школьные, опасные вылазки в церковь на Крестный ход и тут же демонстрация протеста у Китайского посольства, классные вечеринки в школе и у кого-то дома под контрабандную музыку Э. Пресли, Биттлз и пр., шатание по Ленинским горам, по Москве — и на фоне всего этого серьезная учеба в школе с воскресным посещением Ленинской библиотеки.

Нас не обременяли домашними заданиями, никто не проверял наши тетрадки, не ругали за прогулы. Мы первое время как бы обрадовались, что можно безнаказанно прогуливать, и прогуливали, но быстро поняли — себе дороже: придется весь пропущенный материал сдавать после уроков, а Зоя Михайловна, например, домой не торопится, и, чтобы получить желанный «трояк» по математике, нужно будет не одну, и не две задачки на зачете решить. Все знания мы получали на уроках, на интересных уроках любимых и нелюбимых учителей, и там не было скучающих учеников. Нас постоянно заставляли думать, что говоришь, что и зачем делаешь; думать над прочитанным, читать между строк....

Урок физики. В класс не входит, а влетает наш очаровательный изящный 27-летний Рудик (Рудольф Карлович Бега, который, как и мы, пришел работать в школу в 1961 году) и с ходу начинает пытать нас, в него влюбленных (это я о себе) и поэтому вызубривших наизусть заданный на дом параграф. «А почему трамвай не может ездить от переменного тока? — Скажи! Неправильно! — Ты скажи! Ерунда! — Ты! Так, уже теплее! — Что? Об этом ничего не написано в учебнике? Как это? Дай посмотрю! А вот здесь (в тексте) разве не об этом? А, поняли, наконец! ДУМАЙТЕ, товарищи, когда читаете, ДУМАЙТЕ!»

Урок немецкого. «А ПОДУМАЙТЕ-ка, ребятки, и попробуйте перевести стихотворение Гейне с немецкого на русский, сохранив его размер и как можно точнее передав содержание», — призывает нас живая и всегда улыбающаяся Галина Николаевна (Зверева?).

Урок литературы. Тема — футуристы. Я заявляю, что не люблю Маяковского. «А почему? — спрашивает Исаак Семенович Збарский. — Какие его стихи тебе не нравятся? Это стихотворение знаешь? А это? А это? Э-э, да ты его не читала совсем! Конечно, что не знаешь, то не любишь! Вот если бы ты с цитатами смогла мне доказать, что он плох... А так мы и поспорить с тобой не можем. Неинтересно». Исааку Семеновичу неинтересно со мной, невеждой, и меня это задевает. Я читаю толстенный том Маяковского, зубрю непонравившиеся стихи и ДУМАЮ, почему же я его не люблю. А на следующем уроке начинается словесная баталия между теми, кто «за» и «против», а дирижирует с последней парты довольный зачинщик Збарский, изредка останавливая слишком разгорячившихся ораторов или подливая масла в затухающий огонь... И опять тихий призыв: ДУМАЙТЕ, ДУМАЙТЕ...

Другой сдвоенный урок литературы. В классе тишина. Звонок на первую перемену, на вторую — никто не шелохнется. Все следят за лицедейством Исаака Семеновича. Он читает стихи запрещенных и непечатаемых поэтов: Мандельштама, Цветаевой, Гумилева... Я запоминаю их сразу и на всю жизнь: «В том лесу белесоватые стволы выступают неожиданно из мглы...». Звонок на следующий урок. Мы забыли о времени. Нас выпихивают из кабинета ученики другого класса. Исаак Семенович извиняется перед ними, торопит нас. Мы опаздываем на математику, Зоя Михайловна сердится: «Что он вам такое интересное рассказывает, что вы и про перемену забываете?» — «Про «Мать» Горького», — дружно врем мы.

Продолжение урока литературы — репетиции ЛТК. На школьный спектакль «Годы странствий» я, заядлая театралка, член редколлегии Актива Центрального Детского Театра, пошла в 9-м классе «за компанию», но он потряс меня не меньше, чем постановки гастролировавшего тогда в Москве Товстоноговского театра. Какое талантливое музыкальное сопровождение сделали ученики 11-го класса: после первого «мирного» действия в абсолютной темноте раздается голос Б.Окуджавы: «Вы слышите — грохочут сапоги» — и мороз по коже, и предчувствие чего-то страшного, затем стрельба, разрывы снарядов... А как играли школьники-артисты! Мы плакали и страдали вместе с ними. Мы обожали их. Каждый мечтал стать участником этого коллектива, но туда «вход» был только по приглашению — от Исаака Семеновича Збарского.

Но мне повезло: я два года гордилась званием председателя ЛТК; и мы поставили «Город на заре» Арбузова, и спектакль имел не меньший успех у зрителей, чем «Годы странствий», и я испытала на себе славу и любовь соучеников и нескрываемую ненависть некоторых учителей, особенно химички, которая, не имея возможности в то время досадить Збарскому, отыгрывалась на мне. (Зато химию я знала лучше всех в классе!) И ничто не могло меня заставить пропустить хоть одну репетицию спектакля.

На собраниях ЛТК царила особая дружеская и творческая атмосфера: мы серьезно работали над ролями, шутили, смеялись, пели, обсуждали свои личные проблемы и проблемы общественные, спорили и в спорах учились уважать не только себя, но и окружающих, терпимо относиться к инакомыслию; мы могли спокойно говорить, что думаем, а думали мы не всегда согласно «Кодексу строителей коммунизма», хотя и были настоящими идейными комсомольцами, готовыми пожертвовать всем ради светлого будущего нашей Родины (я, например, верила, что мы коммунизм построим, только не могла точно определить, как он должен «выглядеть»).

И душой нашего ЛТК был, естественно, его руководитель — Учитель, которому мы верили и доверяли. И. С. Збарского я вспоминаю сидящим за пианино и встречающим очередного входящего ЛТКовца песней, посвященной только ему, этому юному дарованию. По песне можно было определить, кто пришел. Когда я входила в зал, все дружно начинали орать «Из окон корочкой несет поджаристой...».

А к Новогоднему вечеру готовились «капустники», которые смело можно назвать прообразом современных «Кукол» Шендеровича в масштабе школы и которые вызывали возмущение некоторых преподавателей, по их требованию официально запрещались директором и безнаказанно проводились. Мы тогда не знали, что началась «оттепель». Мы об этом недавно узнали.

А в 1966 году одного моего знакомого студента, продемонстрировавшего наш школьный «капустник», выгнали из комсомола и пединститута... А в школе работали не только умные люди. Там работали еще и «методисты по химии», идейные коммунисты, готовые отстаивать свою «честь» и за стенами школы. Как Владимиру Федоровичу удавалось их, бунтующих, усмирять и как ему от них доставалось — знает только он. Но «капустную бригаду» не наказывали, не грозили выгнать из школы и даже не журили.

Еще нужно обязательно упомянуть, что основным предметом в наши дни была не физика, не математика, которые можно было прогуливать, а физкультура! Никаких поблажек! Мальчикам 24, а девочкам 16 отжимов от пола, 100 прыжков со скакалкой; гимнастика на брусьях, бег на время и через барьеры... Сколько нас, учеников одиннадцатого класса, условно переведенных с двойкой по этому предмету, скакало по залу и болталось на шведских стенках после основных уроков?!

Директор — лицо школы. Это он подбирает кадры, создает команду единомышленников. С возвращением В. Ф. Овчинникова началось возрождение Второй школы. И пусть ничто и никто не мешает новому поколению преподавателей, среди которых, как я знаю, немало выпускников Второй школы, учить их думать; пусть никакие силы не смогут заставить их впасть в уныние; пусть наша школа никогда больше не переживает длительного периода застоя!