Записки о Второй школе

  Татьяна Львовна Ошанина
(ныне Успенская-Ошанина),
учитель литературы 1962–72 гг.

Вторая Школа

Что такое Вторая физико-математическая школа, с литературным уклоном?

Для меня это, прежде всего, — свет. В течение почти десяти лет он заполнял меня и заполнил так, что я смогла пережить трагические моменты моей жизни и трагедию интеллектуальной, нравственной России, когда один за другим уходили и уходят из жизни, из любимых профессий, из российской культуры необычайно талантливые, умные, образованные и совестливые люди. Этот свет и сейчас, через много десятилетий, не даёт мне оступиться, впасть в депрессию, вселяет надежду: может быть, каждый из нас ещё окажется нужным России?!

А тогда, в 1962 году, после тяжкого детства — войны, голода, холода, бесприютности, после пяти лет работы в другой школе Вторая явилась фактическим началом моей жизни — интеллектуальной, духовной и душевной. Это как после приступа астмы: никак не можешь вздохнуть, и вдруг распахнулись створки, клапаны внутри, и воздух хлынул в тебя, и омыл, и явилась жизнь с ее красками, звуками. Открылись способности, которым раньше негде было проявиться, обострился вкус к постоянной работе души и ума: узнать, разобраться, открыть, осуществить.

Как ткалась атмосфера, рождавшая свет и эту новую жизнь, трудно обозначить словами.

Многие из нас вдруг ощутили в себе таинственные токи, течения, силы, которые ожили, забурлили и, если сказать громкими словами, открыли путь. И, естественно, когда много творческих энергий выплёскивается одновременно, создаётся совершенно непредсказуемый, особый, сложный мир, иногда неуправляемый и не поддающийся рациональному исследованию.

Вместе с тем это и не анархия, и не сумбур, ибо каждое действие, каждая мысль подчинены высшей задаче, никогда не сформулированной, подсознательной: созиданию особого типа личности, образованной, свободной от догм, способной любить.

Совсем другой вопрос: как школа подготовила людей к жизни в советском обществе и в период Перестройки? Все ли, попав из тепличных условий в лживую и античеловеческую действительность, сумели выжить? Этот вопрос требует исследования.

Внешне, как во всех школах, наша жизнь складывалась из уроков, внеклассной работы, личных взаимоотношений.

Но сплетен и склок в нашей школе не было. Никого не интересовало, кто как одет, кто с кем куда пошёл, кто что сделал не так... Видели и слышали только суть каждого: что — на душе, что понял, что узнал, что создал, кому помог понять и создать...

Учителя всех параллелей любили и уважали друг друга. Вместе ходили в походы, вместе бывали на вечерах и слушали лекции в актовом зале. Это и литераторы (А. Якобсон, З. Блюмина, Ф. Раскольников, Н. Тугова, Г. Фейн, В. Камянов), и математики (И. Сивашинский, П. Масарская, Н. Вайсман...), и физики (Р. Бега, В. Тихомирова, Г. Ефремова, Я. Мозганов...), и историки (А. Якобсон, Л. Вахурина, Ю. Гаврилов...), и преподаватели иностранного языка (А. Даурова, И. Вайль, И. Крымова...) и физкультуры (И. Шелевич, В. Корякин). Нашу дружбу мы пронесли через десятилетия: созваниваемся, встречаемся, согреваем друг друга в тяжкие минуты.

В течение всей моей жизни всегда рядом со мной — Наталья Тугова, Герман Фейн-Андреев, Феликс Раскольников. С ними всегда связь, душевная и духовная.

Особая история — отношения между учителями и учениками. Ни встречи, ни регулярные телефонные разговоры не могут до конца раскрыть их тайны. Дружба не дружба, любовь не любовь: это дыхание, общий пульс, общие интеллектуальные и нравственные ценности.

Только теперь неизвестно, кто кому называет книги, которые хорошо бы прочитать, фильмы и спектакли, которые надо бы посмотреть... Мы связаны тем светом, что живёт в нас вот уже 40 с лишним лет, уроками, кострами и песнями, жаждой разобраться в одних и тех же проблемах.

Мы связаны Мандельштамом и Пастернаком, Достоевским и Толстым, спектаклями Товстоногова, Любимова, а сегодня — Петра Фоменко, Олега Табакова, Александра Васильева, книгами, выставками, и бедами каждого из нас, и делами каждого из нас...

Мы связаны сегодняшними трагедиями: гибелью людей во всём мире от террористов, Чечнёй, Ираком, миллионами российских детей, гибнущих от бесхозности, наркомании и пьянства, больными, которым не на что купить лекарства, несчастьями пенсионеров, прослуживших стране всю свою жизнь и в благодарность получивших нищету и одиночество...

Наша школа выросла из обыкновенной. Здание, распорядок как везде. А вот люди...

Необыкновенным прежде всего был наш директор — Владимир Фёдорович Овчинников. Это человек безупречной нравственности, умный и добрый, творческий — всегда поощрял любые наши начинания, благородный, как рыцарь из старинных романов, смелый — он всегда защищал нас от официального мира.

Что-то я ляпнула о «Климе Самгине» — кажется, что он не подходит под стандарты социалистического реализма..., мною заинтересовался КГБ, но директор сумел потушить пожар, не дав ему разгореться. В другой раз я читала ребятам работу опального Анатолия Якобсона о Блоке. В ней пересматривалась общепринятая трактовка поэмы «Двенадцать». И снова КГБ. И снова директор защитил меня. Он всегда умел все проблемы взять на свои широкие плечи. Это человек большого сердца — недаром именно оно и не выдержало: из-за него несколько лет назад наш директор чуть не ушёл из жизни.

Необыкновенный человек задумал необыкновенную школу.

Вторым человеком, тоже необыкновенным, с головой ушедшим в создание необыкновенной школы, была Наталья Васильевна Тугова — они с Овчинниковым вместе учились в пединституте. Директор сделал её завучем по воспитательной работе. Такой должности в природе не было, а потому дали Наталье Васильевне ставку пионервожатой — 70 рублей в месяц (мы все получали очень мало).

Думаю, в большой степени благодаря Наталье Туговой, тратившей очень много любви, сил и времени на работу с каждым учителем, помогавшей учителю понять психологию, интересы ребят, и сложилась в школе такая необычная атмосфера внимания и любви. Н. Тугова практически жила в школе с раннего утра до позднего вечера. Главным делом её было в каждом учителе пробудить творческое начало, высвободить лучшие качества, притушить негативное в разных его проявлениях.

Учителя в школе тоже были необычные.

Тугова пригласила людей, с которыми училась в институте и которые были духовно близки ей. Так появились в школе Герман Наумович Фейн, Феликс Александрович Раскольников, Зоя Александровна Блюмина, Виктор Исаакович Камянов. Овчинников сразу понял, что это за люди, и со свойственным ему административным талантом создал для них возможность проявить свои творческие способности.

Они стали приглашать в школу своих друзей. Так попал в школу Анатолий Якобсон — его привёл Ф. Раскольников. И меня привёл Феликс Раскольников. Мы вместе работали в 167-й школе. Овчинников задал мне лишь один вопрос: «Любите ли Вы детей?». За меня ответил Раскольников.

В школе существовала особая аура, особая атмосфера.

Странные чувства испытывала не только я, но и ученики. Помню, один мальчик в 9-м классе (эти ребята пришли в школу в 9-й класс) после месяца занятий закричал на уроке: «Долго вы будете притворяться хорошей? Что прячете за пазухой?» Это была истерика. У мальчика было недоумённое лицо, он, проучившись 8 лет в обыкновенной школе, никак не мог понять, что же происходит в этой.

Наш директор, наши завучи (Н. Тугова, Г. Фейн и другие) не приказывали, не распоряжались — давали каждому учителю и ученику право прорастать по-своему, они доверяли нам и были благодарны за то, что мы делали. Каждый учитель проявлял себя в полной мере, мог реализовать все свои способности.

Это включало в себя и возможность говорить то, о чём думал, и ученикам предоставлял такую возможность. В школе не было страха.

На вид в школе была полная свобода, но мы жили по строгим внутренним заповедям. Эти заповеди не произносили вслух, однако все чувствовали: они существуют, и именно они составляют фундамент нашей школы.

Из чего строилась жизнь в обычных школах? Из уроков и внеклассной работы. Какую цель преследовали педагоги и воспитатели? Воспитание советского гражданина. У нас же воспитывался совсем другой тип личности.

Сначала об уроках.

Конечно, учителя обязаны были «проходить программу». И, судя по записям в журналах, она выполнялась: ученики знали содержание программных произведений, могли рассказать о них на экзаменах. Но в классе на такие произведения, как «Любовь Яровая», тратили минимум времени.

Зато очень много времени отводилось Достоевскому, Толстому, Пушкину и поэтам Серебряного века, тогда только что разрешённым и включённым в программу... Естественно, мы не ограничивались одним — программным произведением. По целому семестру изучали Толстого. А уж о Пушкине и говорить нечего, иногда чуть не весь год отводили ему: читали подряд всё, даже неоконченные вещи (одновременно проходя и обязательную программу).

Никто не вмешивался ни в то, какие произведения я выбирала для изучения, ни в то, как строила уроки, ни в то, какие методы использовала при обучении. Завучи оберегали нас от вездесущих инспекторов.

А в 7-х классах, когда ребята только приходили в школу, я составляла особую программу. Важно было отводить ребят от второсортного чтива, подготовить к восприятию классики, научить их читать, чувствовать слово, понимать подтекст, деталь, замысел автора, особенности его творчества.

Так, в одном из 7-х классов у меня были две основные темы на год. В первом семестре тема — «Маленький человек и общество». Читали и разбирали «Станционный смотритель» Пушкина, «Алое платье» О'Генри, «Шинель» Гоголя, «Мисс Гарриет» Мопассана... Во втором — «Человек и искусство» («Гамбринус» Куприна, «Зодчие» Кедрина и другие). Иногда в 7-м я начинала сразу с Пушкина, с его сказок.

Обязательно с самой первой встречи на каждом моём уроке была десятиминутка поэзии. Сначала я сама читала ребятам стихи. Пушкин, Лермонтов, Гумилёв, Волошин, Цветаева, Мандельштам, Пастернак... Важно было дать образцы, сформировать у ребят вкус. А потом каждый ученик должен был выступить с теми стихами, которые выбрал он (в начале каждого урока кто-то один).

Словно шлюз открывался. Сколько же нужно было перечитать этих стихов, чтобы выбрать те, что на тебя производят неизгладимое впечатление! Ребята очень серьёзно готовились к нашим десятиминуткам. На уроках оценивали выбор выступающего, анализировали стихи, аргументировали своё мнение текстом.

Бывало и так, что очень долго кто-то не понимал, чего от него хотят, никак не мог отрешиться от красивых лозунгов и трафаретов века: возмущался тем, что ни я, ни ребята не принимаем его выбора, даже слёзы лил. Но для большинства очень скоро хорошие стихи становились спутниками на всю жизнь.

В университете нас учили стандарту — урок складывается из повторения, опроса учеников, объяснения учителя, закрепления и пр. Мне такой подход к обучению ребят не нравился. И во Второй я смогла строить уроки так, как считала нужным: мои ученики сами открывали новое произведение! Например, до обсуждения в классе и анализа рассказа или очередной главы предлагалось сочинение. Ребята должны были сами почувствовать и осознать только что прочитанное и обосновать свои чувства и мысли. На доске я писала много тем, иной раз и двадцать. Если ребятам не нравились мои темы, каждый мог предложить свою.

Важно было то, как именно этот ученик воспринял рассказ, главу, что чувствовал, о чём думал, пока читал, изменился хоть чуть-чуть или нет после прочтения. Происходило сопряжение человека и произведения. А моя задача была — успеть к следующему уроку прочитать все сочинения и выработать план дальнейшей работы.

Как правило у меня были два-три параллельных класса: школа формировалась только из старших классов, и у нас получалось по семь-восемь восьмых-десятых. В каждом восприятие прочитанного оказывалось другим.

Например, большинство ребят в одном классе в «Войне и мире» прежде всего заинтересовалось войной, сражениями, отношениями полководцев между собой или исторической личностью, в другом ребят привлекли искания Андрея Болконского и Пьера Безухова, идея самосовершенствования... И строить уроки нужно было, исходя из восприятия и интересов ребят.

Ребята учились анализировать и аргументировать свои утверждения текстом. Учились по тексту определять отношение писателя к своим героям, понимать композицию и ее связь с идеей произведения... Конечно, я подводила учеников к проблемам, ими не затронутым, но — исподволь.

Самое трудное для учителя — запомнить всё, что говорят ученики, упорядочить их разрозненные высказывания, натолкнуть на не замеченные ими «говорящие» детали, подвести к философии произведения, к месту произведения в творчестве и жизни писателя, в его литературном процессе, обратить их внимание на нравственную суть произведения...

Уже после этого можно было предложить желающим почитать хороших литературоведов.

Наряду с лекциями, которые читала я (как правило, это был биографический материал или анализ мировоззрения писателя), с докладами выступали ученики. Так, помню, Михаил Крейнес (учился у меня с 1966 до 1970 года) выступил с докладом «Психологизм Толстого и Достоевского». Первая фраза этой его лекции, помню, была — «Раскольников в крови: в крови старухи, которую убил, и в крови Мармеладова, которого пытался спасти...»

Во время выступления товарища ребята должны были написать краткую рецензию (в конце урока обязательно давалось на это время): как раскрыта тема, что интересного и нового предложил докладчик, что, по мнению слушателя, неудачно или недостаточно аргументировано и т.д. В результате каждому приходилось самому задуматься над темой, выбранной товарищем. И каждый получал оценку за урок.

Уроки во Второй школе — процесс обучения учеников и учителя, но главное — праздник познания, постижения и самовыражения, об этом не раз потом говорили ребята.

Подготовка к урокам требовала очень много времени и сил, ведь к нам в школу съезжались лучшие ученики Москвы и Подмосковья, люди с аналитическим умом. И невозможно ударить лицом в грязь! Лето было наполнено будущим годом. В одно приходилось перечитывать Толстого, в другое — Достоевского, в третье — поэтов Серебряного века. А это и произведения, и дневники, и письма, и комментарии, и статьи... В процессе чтения отбираешь, что считаешь важным для понимания мировоззрения, таланта писателя. А вот как собрать отобранный материал в строгую систему, как построить уроки... это следующая задача. Готовиться к урокам во Второй школе было и страшно, и радостно.

Все наши литераторы (Анатолий Якобсон, Герман Фейн, Феликс Раскольников, Виктор Камянов, Зоя Блюмина, Наталья Тугова) были творческие, яркие личности, живущие в стихии русского языка и русской литературы, в мире идей и воплощения их в строку... Многие из них, кроме преподавания, что-то ещё делали в свободное от уроков время.

Так, Якобсон был историком, литератором, замечательным переводчиком — переводил Гарсиа Лорку, Поля Верлена, Теофиля Готье, Мигеля Эрнандеса и других. Был диссидентом, редактором «Хроники текущих событий». Он подписывал письма в защиту Ю. Даниэля, А. Гинзбурга, Ю. Галанскова, А. Марченко и других, подписывал письма против ввода наших войск в Чехословакию, против ареста демонстрантов на Красной площади и т.д.

Камянов был критиком и литературоведом, после разгрома школы стал работать в «Новом мире».

Блюмина координировала работу факультативов. После разгрома школа работала в МИРОСе.

Фейн и Раскольников писали книги, статьи. Г. Н. Фейн издал замечательную книгу о Толстом, сделал учебный фильм «Жизнь Л. Н. Толстого».

Тугова организовывала внеклассную работу: создала кинофакультатив «Эллипс», приглашала ярких людей читать лекции...

Я с 19-и лет писала романы и повести...

Литераторы вели факультативы: по зарубежной классике, поэзии, прозе, кино и пр. У нас был свой дискуссионный клуб.

Часто в актовом зале устраивались лекции. На них сбегались не только ученики и учителя нашей школы, приезжали гости — из Ленинграда, из других городов, литературоведы, писатели, учителя, директора школ...

Особенно популярны были лекции Анатолия Якобсона о поэзии Серебряного века.

На сцене актового зала происходили дискуссии между литераторами о том или ином произведении — например, о «Чёрном монахе» Чехова, о романе Чернышевского «Что делать», о прозе Воробьёва, Булгакова... Таким образом Фейн, Якобсон, другие учили ребят, как надо вести научную дискуссию: корректно, с юмором и аргументировать каждое своё утверждение текстом.

Большую роль в жизни литераторов играли методические объединения. Как дать ребятам то или иное произведение? Каждый словесник предлагал собственную трактовку. Иногда семинары длились по нескольку дней.

Часто мы, учителя, ходили на уроки к своим коллегам. И это тоже всегда был праздник. Литераторы все были очень разные: один — более артистичный, эмоциональный, другой — более академичный, суховатый, но всегда это был высокий уровень преподавания.

Но уроки были лишь частью нашей необычной общей жизни. Для властей общая жизнь называлась комсомольской работой: проводились мероприятия, собрания. Во 2-й школе вместо обычной комсомольской работы у нас была личная жизнь каждого из нас и всех вместе.

Учитель выбирал, чем ему было интересно заниматься. Так, мне нравилось устраивать литературные вечера.

Помню, вечер, посвящённый Лермонтову. Звучали стихи шестнадцатилетнего Лермонтова, а Боря Седенко, очень похожий на Лермонтова, читал письма уже повзрослевшего Лермонтова к Лопухиной. К тому времени, когда Лермонтов писал эти письма, конечно, он изменился. И в то же время, мысли взрослого поэта перекликались с его юношескими мыслями и чувствами.

Ребята находили в себе много общего с переживаниями и мыслями великого поэта. Вечер проходил при свечах, звучала классическая музыка. Участвовали все ребята моего класса: кто был осветителем, кто — пианистом, кто оформителем, кто чтецом. На вечере присутствовал Ираклий Андроников. После окончания спектакля он долго не хотел уходить.

Подобных вечеров было много, и самым главным в них было участие всех до одного из моего класса. Всегда царила на этих вечерах необыкновенная творческая атмосфера.

Звучали и фортепьяно, и гитара.

Это были годы бардовской песни, и старшие мои ученики (в частности, Володя Рубан, который и до сих пор пишет песни) учили младших играть на гитаре. Окуджава, Высоцкий, Городницкий, Ким, Галич — тоже учителя тех поколений наших учеников, они сыграли огромную роль в формировании личностей ребят.

Вечерам предшествовали бесконечные репетиции. Вообще мы не хотели расставаться, и репетиции вечеров чередовались с решением задач к следующему дню, с проверкой (мною) тетрадей, с поездками в Третьяковскую галерею или на выставку.

Общей жизнью были и экскурсии. Мы с ребятами ездили то в Белоруссию, то в Украину, то в Ленинград, то в Дубну, то в Ригу. Помогали строить школу в деревне, пололи брюкву... Но какую бы работу ни выполняли днём, вечерами и в выходные все вместе сидели у костров: пели песни, читали стихи, обменивались впечатлениями от ходивших по рукам книжек. В те годы читали Булгакова, Платонова, Пильняка... Из рук в руки переходили томики поэзии — Верлена, Гумилёва, Цветаевой...

Ездили мы в Брест, выступали у пограничников с концертами. Побывали в музее. Это было большое испытание для нас – мы встретились с живой трагедией нашей страны.

В те годы заметную роль в культурной жизни играли театры. Два из них стали для нас родными: на Таганке и Большой Драматический (БДТ) в Ленинграде (мы называли его Товстоноговским). В Товстоноговском моим ученикам подставляли ряд. Ребята при режиссёрах и актёрах обсуждали и анализировали спектакли. Помню разговор о «Карьере Артура Уи». И режиссёр Сирота, и актёры были очень удивлены интеллектуальным уровнем ребят, их глубоким анализом не только спектакля, но и игры актёров!

В школе у нас был свой театр (даже целых три!) и кино-факультатив «Эллипс».

Так что, общая жизнь ткалась из очень разнообразных наших интересов. Она была богата живописью, музыкой, пронизана чувством радости и ощущением свободы.

Слово «свобода» не звучало в школе, никто не произносил его вслух — вообще никто и никогда не говорил громких слов, и вроде бы шёл просто быт, а на самом деле творился праздник свободы. Наша администрация охраняла нас от советской идеологии, советских догм и тотального контроля, что казалось невозможным в те годы!

Трудно передать атмосферу нашей жили передать выражение ребячьих и учительских лиц — свет, другого слова у меня нет.

И нет возможности словами передать то чувство благодарности, которое каждое мгновение я испытываю и к нашему директору, и к Н. Туговой, и к моим коллегам-учителям, и к ребятам за то, что благодаря всем им наша Вторая школа жила своей необыкновенной жизнью.

Эту нашу «Вторую» разгромили. И мне очень жалко всех тех, кто не смог вырасти в ней, не смог напиться из её источника.

Наши судьбы сложились по-разному.

Я хотела уйти в тот же день и час, как выгнали из школы директора и завучей (представить Вторую без них невозможно), но ко мне пришли ребята, которых я уже вела несколько лет, и просили дать им до конца русскую классику. И еще год я проработала в чужой Второй: как из-под ливня, бежала домой сразу после уроков. Но потом мучилась — как же это я предала самых близких мне людей?! Ушла из школы, не доучив этого класса.

В обычную школу пойти не захотела. Слишком была счастлива в этой!

Какое-то время поработала в издательстве. Занималась общественной работой: от Союза писателей вела семинар начинающих поэтов и прозаиков. Переводила книги, писала резензии. Но нигде и никогда больше не испытывала тех чувств, т ого подъёма, какие сопровождали каждый мой день во Второй школе.

 

Вопросы от учеников

Было ли у Вас педагогическое образование? Где Вы преподавали до 2-й школы? Как Вы попали во 2-ю школу?

Преподавать я начала в 19 лет — после двухгодичного педагогического училища, так как мне хотелось провести учеников с первого до десятого класса и сделать их счастливыми. Но в сталинской школе жили страх, стремление подавить личность. И после смерти Сталина в школе осталась тенденция как можно скорее превратить человека в винтик, хорошо подогнанный к машине государства. Взяла я первый класс и очень скоро поступила в университет.

В этой же школе №167 работал Ф. А. Раскольников. И его, и меня на всех педсоветах ругали, потому что наши методы работы не укладывались в рамки советской педагогики. То дети на уроках смеются, то говорим что-то незапланированное, то позволяем всем высказаться. А я хотела, чтобы дети ощущали себя свободными, чтобы учительский стол не отделял меня от них: я училась у них, они — у меня.

Бунт против советской школы проявился уже в самом начале моей профессиональной жизни: я не захотела работать по стандартной программе. Начала преподавать под руководством профессора Л. В. Занкова, который в то время работал в Академии педагогических наук и разработал курс начальной школы не за 4, а за 3 года. Он предложил свою экспериментальную программу и методы обучения, при которых ребёнок учится думать.

Проработала я с теми ребятами, как положено, 4 года, к этому времени закончила 4 курса университета и рассчитывала получить литературу и русский в своём 5-м классе. Но директриса меня ненавидела за независимость, за то, что я, подчиняясь Занкову, выскальзывала из-под контроля школы, и потому отказала мне, сославшись на то, что университет я ещё не окончила: приказала снова брать 1-й класс. Рушился смысл всей работы — возможность провести один класс с первого до десятого.

Ребята, узнав о том, что мне не разрешили работать с ними дальше, всем классом отправились в РОНО, попросили пригласить к ним ”самого главного” и потребовали оставить меня с ними. Как ни странно, РОНО распорядился удовлетворить просьбу — такого в их практике не бывало!

Директриса была разъярена, вызвала меня и начала кричать: ”Это ты сама подстроила!” Я же ничего не понимала — почему она кричит на меня?! Я ещё не знала, что ребята ходили в РОНО.

Директриса не могла ослушаться РОНО, но она не дала мне полную нагрузку: оставила лишь два урока в неделю — литературу. А какая может быть литература без русского и без сочинений по русскому?

Это один из самых чёрных годов в моей жизни, потому что на моих глазах очень трудолюбивые, организованные и счастливые дети превращались в бездельников, в людей разболтанных и несчастных.

Они привыкли на уроках математики сами придумывать задачи, сами докапываться до правил, привыкли думать, писать сочинения — привыкли к творческой работе, а их заставляли решать обычные примеры и делать упражнения. Вместо праздника урока они получили скуку. На моих глазах они разучивались думать, любить учиться. Они больше не стремились к открытиям и не получали удовольствия от того, что делали... Они стали безобразно вести себя. Не только носились по школе и дрались, но и уроки срывали.

Естественно, все шишки летели в меня. Ругали меня на всех педсоветах, буквально вопили о том, какой я плохой педагог и как искалечила детей. Кое-как я домучилась до весны. В тот год я сдала экзамены за два курса и закончила университет. А вскоре моя жизнь резко изменилась.

Требовалась ли чья-то рекомендация, чтобы стать учителем во 2-й школе?

Прежде всего учителя должны были любить детей и быть внутренне свободными от догм. Но, конечно, и рекомендации, и поручительства требовались.

В. Ф. Овчинников и Н. В. Тугова подбирали людей, близких им по духу. Тугова привела в школу тех, с кем училась в институте: Ф. А. Раскольникова, Г. Н. Фейна, В. И. Камянова, З. А. Блюмину. Раскольников привёл меня и Анатолия Якобсона. В. Ф. Овчинников — Р. К. Бега, Н. М. Сигаловского, В. А. Тихомирову, Г. А. Ефремову. И. Х. Сивашинский привел Н. Ю. Вайсман.

Говорил ли с вами В. Ф. Овчинников или кто-то другой о требованиях, предъявляемых к учителям?

Ни В. Ф. Овчинников, ни Н. В. Тугова, ни кто-то другой из администрации никогда не поучали нас и не вмешивались в нашу работу, каждый делал всё, что мог, чтобы дети получили хорошее образование и нашли себя. Мы очень любили своих учеников. Может быть, мы создавали для них оранжерейные условия, но иначе мы не могли.

Не останавливал ли Вас тот факт, что школа математическая и вашему предмету, возможно, не будут уделять должного внимания?

Математика и физика — это способность думать, это аналитическое мышление и логика. А кому и подарить душу русской литературы, как не думающим, умным, ярким людям, а не болтунам? Внимания литературе в школе уделялось больше чем достаточно. Школу очень скоро стали называть физико-математической с литературным уклоном. Ребята много читали, любили писать сочинения, рассуждать, знали наизусть множество стихов и текстов пьес...

Я была счастлива, что работала именно в математической школе.

Не думали Вы о совмещении работы во 2-й школе с другой деятельностью, скажем, научной или литературной?

Научная деятельность меня никогда не прельщала, не люблю теорий. Мне нравится делать что-то конкретное, плоды этого "e;что-то"e; я должна видеть. Я любила работу с людьми.

К тому времени, как я попала во Вторую, я уже написала «Кошку на промокашке» о своём первом классе. И в течение всей работы во Второй и потом я всё время писала прозу («Песок под ногами», «Общая лыжня», «Шаман» и другие).

Правда, с публикацией моих книг дела обстояли плохо. «Кошка» пролежала 25 лет, потому что Прилежаева и Медынский, великие педагоги и писатели того времени, сказали, что моя «Кошка» — антипедагогическое произведение, и запретили её печатать.

Расскажите о вашем педагогическом опыте во 2-й школе. Была ли у Вас уже сложившаяся методика преподавания до 2-й школы?

Поскольку я преподавала уже 5 лет, какая-то методика у меня была.

Главный принцип преподавания для меня заключался в том, что дети должны сами открывать новое, а не повторять за учителем.

Второй принцип: дети должны открыть в себе свой талант и научиться проявлять его. Человеку важно выбрать ту профессию в жизни, которая будет постоянно приносить ему радость.

Третий: нужно создать такую обстановку, чтобы дети чувствовали себя раскованными, могли говорить всё, что они думают, даже если это расходится с мнением учителя и порой наивно и беспомощно.

Четвёртый: обязательно надо выпустить джинна из бутылки, то есть высвободить из человека все его и позитивные, и негативные качества, чтобы он сам увидел себя внутреннего со стороны. Только тогда учитель может помочь ученикам осознать свои способности и недостатки. Только тогда может начаться работа человека над собой.

Столкнулись ли Вы с необходимостью изменить ваши педагогические подходы, придя во 2-ю школу?

Нет, мои методы только подтвердились. С одной стороны, мне было легко работать во Второй, потому что впервые в жизни я могла открыто быть самой собой, делать то, что считала нужным, и за это никто не осуждал меня. Программы по литературе и русскому составляла сама.

Проверяла бесконечные тетради, так как сочинения давала и по литературе, и по русскому языку (сочинения по русскому должны были содержать фразы и слова на те правила, которые легли в основу работы над ошибками предыдущих сочинений по литературе).

Ходила на уроки коллег.

Бесконечно работала с ребятами индивидуально: учила писать сочинения, отвечать, помогала разобраться в психологических проблемах.

С учениками я тоже считала себя ученицей, многому училась у них (их аналитическому подходу ко всему), пыталась разобраться в их увлечениях (битлами, например), вместе с ними включалась в поиски редких книг в букинистических магазинах и прочее. Мои ученики были очень умными, и никак нельзя было оказаться смешной в их глазах. Вообще-то я люблю учиться.

Как Вы составляли программу? Чем она отличалась от стандартной программы для общеобразовательных школ?

Это была совсем другая программа. В 7-м классе я учила ребят чувствовать слово. Поэтому читала им рассказы сама, просто чтобы они услышали слово. А потом ребята анализировали рассказы, отвечали на вопросы. Моя задача была подготовить такие вопросы, так построить урок, чтобы они ощутили отношение автора к каждому герою, поняли идею, время, в которое рассказ был написан, и прочее.

Но чаще всего сразу после прочтения я просила ребят написать сочинение, чтобы они попробовали самостоятельно разобраться в произведении. Давала много тем, можно было взять и свою. Обсуждение рассказа происходило обычно после того, как я проверяла сочинения. От того, что написали ребята, зависело, какие задавать вопросы, как строить урок, в каждом классе по-своему.

Разговор о следующем произведении включал в себя и элементы сравнения, например, какая разница в подходе к теме ”Маленький человек и общество” в двух произведениях?

Обязательно читали почти все основные произведения Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского... И, хотя уроков по литературе в нашей школе было больше, чем в обычных, мы не могли успеть обсудить в классе всё, что нужно было пройти по стандартной программе — к экзаменам ребята сами прочитывали «Любовь Яровую», статьи Ленина и прочее.

Какие были у Вас приёмы изложения материала?

Уроки делились на лекции и семинары. О семинарах я уже говорила: ребята сами открывали то или другое произведение. Моя задача была точно поставить вопросы, собрать воедино, сформулировать чётко то, что они открыли, добавить то, о чём не сказали.

В биографических лекциях я старалась показать творческий путь писателя — с его духовными исканиями, поисками новых жанров и форм, с его переходами от оптимизма к пессимизму, от романтизма к реализму, с его трагедиями.

В литературоведческих лекциях знакомила ребят с разными подходами к одному и тому же произведению, с анализом литературных произведений в работах крупных критиков. Разбирала блестящие работы Бахтина — о Достоевском, Бочарова — о Толстом, Якобсона — о Блоке. Тут же давала официальную точку зрения и точку зрения наших педагогов — Камянова, Фейна...

Старалась в начале лекции зажечь ребят, как бы загадать загадку, поставить задачу. Естественно, в каждой лекции была своя «мелодия» — к каким выводам подвести ребят.

Как Вы устанавливали контакт с классом?

Приёмов никаких не было, я чувствовала ребят, они чувствовали меня и никаких конфликтов не было, была радость общения, глубокое уважение друг к другу. Это взаимопонимание со многими ребятами — до сих пор. Мы встречаемся, перезваниваемся, переписываемся.

Как Вы прививали ученикам любовь к своему предмету?

Поначалу некоторые ребята считали, что литература им ни к чему, их главное дело — математика и физика, но очень скоро они начинали с увлечением заниматься литературой. Ничего специального я для этого не делала. Пожалуй, только одно: в каждом классе в начале работы над темой я исходила из ощущений учеников, их заинтересованности, которые я выудила из сочинений сразу после прочтения произведения. Главное было зажечь их, влюбить в стихи, в рассказ...

И, наверное, ещё одно. На каждом уроке каждый ученик чувствовал себя необходимым, его мнение очень важно и мне, и одноклассникам. Если это был общий разговор, должны были высказаться все. Если солировал кто-то один, например, делал доклад или отвечал на мои вопросы у доски, весь класс писал рецензии.

Это важный элемент методики. Ученик должен слушать отвечающего и реагировать на всё, что тот сказал. И он не может ограничиться общими словами. Лист разделён вдоль пополам, слева пишется то, что отвечающий высказал интересного, получается как бы план его ответа, справа — то, чего он не сказал. Для того чтобы написать рецензию, нужно прекрасно знать материал. В результате каждый ученик за урок получает отметку. Это вовлекает всех ребят в предмет обсуждения.

Как Вы поощряли успешных и наказывали нерадивых учеников?

Мне важно было сделать так, чтобы все ребята говорили. Поэтому я не скупилась на похвалы, иногда и преувеличенные, иногда за одну интересную мысль могла поставить пятёрку. Наказаний никаких не было. Двойка была редкой отметкой.

В первые месяцы обучения вообще двоек в журнал не ставила — ведь ребята ещё не умели воспринимать прочитанное, не умели отвечать, не умели писать сочинений — за что же их наказывать? Конечно, после каждого их сочинения я писала рецензию, что удалось в сочинении, что нет. Часто рецензия была больше сочинения. Ребята должны были понять, что нужно для того, чтобы научиться писать сочинение, доклад, статью. Работала я и с каждым индивидуально, тратила на это очень много времени. Зато в 10-м классе почти не было троек.

Нерадивых (Ваше определение) учеников старалась почаще тормошить, неожиданно задавала вопросы, часто вызывала к доске с индивидуальными заданиями. Очень быстро они переставали быть нерадивыми, потому что в основном ребята были умные и хотели учиться.

Как Вы вели себя с учениками, которые хорошо знали ваш предмет, но чем-либо не нравились Вам (характер, внешность, манера держаться, говорить и т.д.)? И наоборот — с теми, кто предмет знал плохо, но импонировал вам в человеческом плане?

Ответить на этот вопрос трудно, потому что в основе моего отношения к ученикам была любовь, я НЕ замечала их недостатков, а может быть, ребята поворачивались ко мне своей лучшей стороной, не знаю. По-видимому, нужно разделить два понятия. Первое: черты характера, манера поведения... Они могли быть и экстравагантными. Меня это никак не раздражало, наоборот, привлекало, потому что каждый проявлялся по-своему. Второе: это предательство, подлость.

Помню случай, когда рослый парень злобно бил об пол хрупкого и маленького. Я просто оттащила его от жертвы и вышвырнула из класса. История случилась в первый год существования школы как физико-математической, а обидчик учился в школе до того. В нашей Второй такого быть не могло. Тот, кто бил, сам был жертвой. Он был очень несчастным. Никто никогда не видел в нём человека. И судьба его сложилась горько. Во Второй он проучился недолго, так как совсем не был подготовлен к ней.

Конечно, в глубине души жили особые чувства к тем ребятам, что были мне духовно близки, в каждом классе их было предостаточно. Как ни странно, сейчас кое-кто из тех, кто казался мне не близким духовно, оказался очень даже близким. Со многими ребятами: и с теми, кто мне очень нравился, и с теми, кто не был близок, но близок сейчас — встречаюсь и регулярно переписываюсь.

Бывали у Вас любимые и нелюбимые классы?

Бывали. Объяснить это трудно. В некоторых классах словно сам воздух был пропитан взаимопониманием, улавливались мельчайшие нюансы. В других внешне всё было хорошо, может быть, даже лучше, серьёзнее, чем в любимых, с точки зрения сути работы, но не было того, что называется ”Бог вдохнул” — горения. Кстати, потом оказалось, что в классах любимых порой оказывались люди чужие, а в нелюбимых — словно родственники: сейчас в моей жизни, как ни странно, появилось много ребят именно из нелюбимых классов. Не могу объяснить этого феномена. Может быть, произошло это потому, что сместились акценты. С точки зрения сегодняшней, все классы — любимые и все мои ученики — любимые!

Как повлияла на Вас 2-я школа? Где и как Вы работали потом?

До работы во Второй школе я была очень несчастным человеком, а стала счастливым на всю жизнь, хотя, естественно, не всё и не всегда у меня складывается. После Второй вела литературное объединение от Союза писателей, но там занимались люди от 18 до 70 лет. Больше в школе не работала.

В обычной школе работать больше не могла, так как привыкла к высокому уровню учеников и к полной свободе преподавания. И не могла работать без своих коллег, так как атмосфера в школе для меня играла решающую роль.

Случалось ли Вам совмещать преподавание с другой работой? Если да, то было ли между этими работами взаимовлияние?

Всю жизнь совмещала преподавание и работу писательскую (написала 22 романа). Естественно, взаимовлияние было сильное. Психология и там, и там. Но этот вопрос требует глубокого анализа.

Какие были отношения в педагогическом коллективе? Был ли директор реальным лидером учительского коллектива или были другие «неформальные» лидеры?

Естественно, наш директор был лидером. Мы все понимали его, любили, уважали и старались сделать школу такой, какой он её задумал. Он дал нам возможность быть самими собой и работать так, как мы хотели.

Это как сад: вот твой участок, и ты возделываешь на нём землю, сажаешь дерево, окучиваешь его. При этом ты видишь, что делают другие. Каждый возделывал свой участок с любовью, отдавая все способности, а соединение участков и создавало общий сад.

А могли мы возделывать свои участки благодаря Фёдорычу, как мы ласково называли директора: он поддерживал нас во всех наших делах и своими широкими плечами в течение десяти лет закрывал от советского окружения.

Большую роль в школе играла завуч по воспитательной работе — Наталья Васильевна Тугова. Добрый, весёлый, творческий, очень энергичный человек. От неё, как и от Овчинникова, исходил свет. Она ”работала” с каждым учителем отдельно. Ей было важно вытянуть из учителя его творческие способности, его желания, его веру в себя. Многим она помогла научиться работать с классом. Мы с ней понимали друг друга с полуслова. Она никогда не приказывала мне, просто радовалась всему, что я делала.

Она, Г. Н. Фейн (замечательный преподаватель и замечательный завуч) и Ф. А. Раскольников (талантливый педагог) в течение десятилетий были самыми близкими моими друзьями и сейчас остаются ими. Все учителя играли в школе большую роль, потому что все были личностями.

Один из самых ярких и необычных людей — Анатолий Александрович Якобсон. Он читал блестящие лекции о поэзии Мандельштама, Блока и других поэтов Серебряного века, что тогда само по себе было проявлением большой смелости. Но Якобсон читал эти лекции с разрешения и благословения директора.

В актовый зал сбегалась вся школа (и ученики, и учителя), сидели друг у друга на плечах. Съезжались и гости, даже из Ленинграда приезжали.

Часто в актовом зале перед всеми учениками происходили споры между литераторами. Это учило ребят вести дискуссии.

Есть такое понятие — ”духовный лидер”. Но таких духовных лидеров в школе было много. Большое влияние на учеников, кроме Якобсона, оказывали все наши замечательные литераторы — Камянов, Фейн, Раскольников, Блюмина, Тугова!..

Возникала ли «цеховая» конкуренция между предметниками, т.е. считали ли, скажем, математики, что их предмет важнее литературы?

Мне никто ни разу не сказал — мол, не задавай столько на дом, сколько ты задаёшь, твой предмет не так важен. С математиками, которые вели математику в моих классах, у меня никогда конфликтов не возникало, была нежная дружба. Каждый из нас делал своё дело.

Происходил ли обмен опытом между учителями, (обсуждение программы, требований, методов преподавания и т.д.)? Сталкивались ли мнения на этой почве (плохая программа, не те требования, неправильные методы)?

У нас было методическое объединение словесников. В него входили Г. Н. Фейн, Ф. А. Раскольников, З. А. Блюмина, А. А. Якобсон Н. В. Тугова, В. И. Камянов, А. В. Музылёв (до ухода) и я. Мы обсуждали, как преподносить ребятам того или другого писателя, как трактовать то или иное произведение. Иногда наши обсуждения продолжались по несколько дней.

Например, обсуждали, как давать ”Горе от ума”. Каждый должен был предложить свою концепцию произведения и доказать её текстом. Естественно, за одну встречу все высказаться не могли. И ребят я просила предложить в сочинениях свою трактовку произведения. После этого я знакомила их с точкой зрения каждого из словесников.

Конечно, мы обсуждали и программы, и методы преподавания. Руководил этим наш завуч Г. Н. Фейн.

Конфликтов между нами никаких не возникало, мы все глубоко уважали и любили друг друга. Между литераторами никогда не было борьбы за часы, наоборот, старались друг другу помочь, чем могли.

Надо сказать, каждый из нас был достаточно самокритичен и постоянно пытался совершенствовать свои методы. Часто ходили на уроки друг к другу.

Был ли учительский коллектив дружным? Если да, то в чём это выражалось?

Коллектив был очень дружным. За все годы работы в школе я ни разу не услышала сплетни или дурного слова о ком-то. Школьные перемены были для нас праздником: преподнести подарки имениннику, перекинуться впечатлениями от прошедшего урока, задать важный вопрос, закончить начатый спор, рассказать, расспросить о прочитанном и пр. Мы (не только литераторы) часто общались вне уроков.

Наши педсоветы были всегда очень интересными. К нам в гости с докладами приходили психологи, социологи, врачи. На педсоветах всегда обсуждались очень важные вопросы преподавания и воспитания, что помогало нам потом в работе. На педсоветах как правило обсуждался лишь положительный опыт кого-то из нас.

Чужеродной в коллективе изначально была лишь Круковская. Воинственная, злобная, она ненавидела всех, кто выделялся. Неугодным ученикам стремилась испортить биографию – могла в выпускном классе поставить двойку по химии, чтобы парень пошёл в армию, а не в институт. Была ярой антисемиткой.

Случались ли увольнения учителей на почве «несовместимости» с педколлективом? И, наоборот, случалось ли, что администрация школы или РОНО хотели учителя уволить, а педколлектив отстоял?

Поначалу у нас работали учителя, оставшиеся от прежней школы. Человечески многие из них были очень даже симпатичными, но они как-то быстро исчезли из нашей школы, по-моему, уходили сами.

Конфликты учителей с учителями (оставшимися от прежней школы) были только из-за отношения к ребятам. Помню лишь один случай увольнения учителя. А. В. Музылёв в летнем лагере выпивал вместе с ребятами. Ему пришлось уйти из школы.

Расскажите о внеклассной учительской работе. Всегда ли это происходило по инициативе учителей или же иногда по «разнарядке сверху»?

Никаких разнарядок не было. Каждый учитель мог делать всё, что ему интересно. Кто-то любил турпоходы, кто-то — общешкольные мероприятия. Мне же нравилось оставаться наедине со своим классом: и когда мы вместе в трудовом лагере, и когда вместе поём песни у костра, обмениваемся книгами, разговариваем обо всём на свете. Нам было хорошо вместе — как семья.

Очень любила проводить литературные вечера, в которых участвовали все ребята: кто-то читал стихи, кто-то играл на фортепьяно, кто-то — на гитаре (гитаристов было всегда много — из старших классов гитаристы приходили учить новеньких...), кто-то оформлял зал, кто-то был осветителем, кто-то готовил программу...

Лишь сейчас понимаю, что я замыкалась в своих классах, и это был мой недостаток, но мы с ребятами проводили такую большую работу, что не оставалось сил и времени ни на что другое.

Как Вам удавалось сохранять дистанцию с учениками во время внеклассного общения?

Я уважала ребят, и они уважали меня. Проблем не возникало. До сих пор сохранились глубоко уважительные отношения.

Как Вы справлялись с классным руководством?

Никакого моего руководства не было — была общая, очень интересная и важная для всех нас жизнь.

Главной была работа индивидуальная. Внушала каждому, что он сильный, умный, способный и что у него есть талант, который он должен открыть в себе. Это требовало огромных духовных и душевных затрат.

Фактически весь день и часть ночи готовилась к урокам, проверяла тетради, — все силы были отданы школе. Дочка росла беспризорной, с мужем отношения были напряжённые.

Внеклассную работу Вы считали «вторичной» по сравнению с преподаванием или считали их одинаково важными?

Внеклассная работа и преподавание для меня были единым целым. Главная моя задача — вырастить счастливых людей со своим собственным мнением обо всём в жизни, помочь открыться таланту.

Это возможно было сделать только в тесной связи образования и воспитания, т.е. и на уроках, и вне уроков. Ничего не получилось бы, если бы я была лишь классной дамой, а не вела литературу. И хорошо не получилось бы, если бы я вела только уроки и не проводила много времени с ребятами после уроков и во время каникул.

А кто должен заниматься воспитанием, семья или школа?

И семья, и школа. Но, к сожалению, часто семья не в состоянии сделать это на должном уровне, так как родители слишком заняты, а ребёнку необходимо участие взрослых постоянно, когда возникает множество вопросов, когда каждое мгновение что-то происходит вокруг и в душе ребёнка. И обычная советская школа (если в ней нет увлечённых педагогов) часто тоже вредила человеку, так как забивала в нём творческие возможности.

Вторая же школа была островом в советском лагере — она сформировала много сотен блестящих людей, необыкновенных по душевным качествам, порядочных, добрых, чистых и образованных, творческих и думающих, а самое главное — сумевших духовно реализовать себя. Наши ученики — особые люди. Все мы родственники, все соединены тайной Второй школы.

Существовали ли разногласия между учителями по поводу воспитания учеников?

Помню один серьёзный конфликт. Мы закончили обсуждать «Героя нашего времени», и мальчишки находились под влиянием Печорина. Трое ребят в кабинете пили вино. Классная дама (учительница черчения) устроила на классном часе жесткое разбирательство — обличала, унижала и выгнала ребят из комсомола. Один из мальчиков раздобыл очень сильное лекарство, которое может привести к смерти, шёл по улице и глотал таблетки, пока не упал. Его с трудом вернули к жизни. Что потом стало с учительницей, не знаю. Мальчика я забрала к себе в класс.

Приходилось Вам воздействовать на детей с помощью родителей или директора?

Родителей никогда не вызывала. А на родительских собраниях только нахваливала ребят. Если родители приходили сами с какими-то проблемами, всегда исходила из интересов ребят и говорила о них только хорошее. Конфликтов ни с родителями, ни с ребятами не было.

Никогда не возникало необходимости вести ребят к директору. Иногда они в его кабинете оказывались (однажды кто-то из ребят во время игры в футбол попал Фёдорычу мячом в очки), но разбирались сами. Директор на такие вещи никогда не сердился: не нарочно же они это сделали! Он всё понимал и всегда поступал благородно по отношению к любому ученику, старался встать на его точку зрения. (Мои ребята Шефа не боялись, по крайней мере те, кого я спрашивала).

Как происходили переводы учеников из одного класса в другой?

Только однажды у меня был такой случай, когда первого сентября в классе оказалось 50 человек, а должно было быть 40. Но тех ребят я не знала.

Второй случай был связан с профессором Е. Б. Дынкиным. Он решил создать избранные классы — с математической точки зрения. Перевёл много ребят из моего в другие классы: с его точки зрения, они не были гениальными математиками. Это стало большой травмой для ребят, так как они уже проучились в этом классе год, очень любили друг друга. В 9-м классе я этих ребят забрала обратно в свой класс.

Что такое феномен 2-й школы?

Подавляющее большинство учеников Второй школы расценивают годы, проведенные в ней, как один из самых значительных периодов в своей жизни, во многом обусловивший формирование их личностей. О школе всегда вспоминают с теплом и любовью, общаются и дружат до сих пор. В этом одно из проявлений «феномена» Второй школы.

Думаю, сливалось всё вместе: необычная атмосфера и климат в школе, сразу открывавшие ребятам необычные отношения между людьми, выводившие их из одиночества, вводившие в мир добра и любви, толкавшие к желанию совершенствоваться, плюс высокий уровень преподавания и особое образование, соединяющее в общее целое математику, физику, историю, литературу.

Какие недостатки были в системе 2-й школы? Что Вам не нравилось? Что бы Вы изменили и как?

1. Мы не были бдительны и допустили то, что нас разгромили. Не умели соблюсти формальностей (не писали отчётов, не вели бумажной работы), нас интересовали только суть и наш праздник.

2. Школа не подготовила ребят к враждебному, сложному миру реальной жизни. Многие ребята после окончания школы ожидали такого же понимания, такой же доброты от тех, с кем сталкивались, и терялись, встречаясь со Злом. Я не исследовала судеб всех наших выпускников, но процент ребят, не справившихся с враждебным миром, не маленький.

Как Вы объясняете прочные и теплые связи между учениками 2-й школы в течение десятилетий?

Феноменом Второй школы. Любовью. Светом.