Записки о Второй школе

  Константин Островский
ученик 1965–67 гг., 9–10 «А»

Школа собственного достоинства

Я окончил Вторую школу в 1967 году, почти 40 лет назад. Конечно, воспоминания остались отрывочные, а из них далеко не все стоят того, чтобы их публиковать. Мне кажется, главным делом и даже подвигом школы, которую я имел честь окончить, было то, что она воспитывала в нас, учениках, чувство собственного достоинства. Как? Вот только несколько примеров.

Как-то раз на уроке химии я невзначай порвал линолеум на столе и был справедливо отправлен учительницей к директору. Ожидался разнос и тяжёлые вопросы, зачем я это сделал (а я это сделал низачем), но вместо выговора Владимир Фёдорович просто сказал мне, чтобы я починил испорченный стол. Это было так потрясающе, что запомнилось до сих пор.

То ли в 9-м, то ли в 10-м классе был недолгий, как мне помнится, период, когда во Второй школе старостам было разрешено самим вписывать замечания в дневники своих товарищей. Когда наш староста Дима Соболев (он умер 12 апреля 1996 года; вечная ему память!) стал делать такие записи, «пострадавшие» возмутились, и многие их поддержали.

Наталья Васильевна Тугова, наш классный руководитель, устроила собрание. Был довольно горячий и откровенный спор; помню, что я выступал на стороне «пострадавших»; Наталья Васильевна, естественно, защищала позицию администрации (впрочем, сейчас я не уверен, что она была с ней действительно согласна).

Чем дело кончилось, я плохо помню; наверное, старосты больше дневников не касались. Но важно не это, а то, что Наталья Васильевна нас уважала, поощряла искренность, давала нам высказаться, хотела, чтобы у нас была своя точка зрения и мы умели её отстаивать.

В 10-м классе мы с приятелями часто прогуливали уроки, и дошло до того, что Наталья Васильевна пригласила в школу мою маму. Если бы мама узнала о моих прогулах, она бы очень огорчилась, а я маму жалел (ну и себя тоже) и поэтому попросил Наталью Васильевну не рассказывать маме о прогулах. Она обещала. И сдержала обещание!

Должны ли учителя выполнять такие просьбы учеников? Разумеется, нет. Но Наталье Васильевне важно было, как я сейчас понимаю, уйти от противостояния «училка — школяр» и доказать, что она не училка, а учитель. Этим она и школяра (меня) как бы призывала возвыситься от школярства к ученичеству. Это было уроком великодушия.

Впрочем, к чести Натальи Васильевны должен добавить, что тот её поступок не был из ряда вон выходящим. Мы все знали, что она великодушна, и просьба моя казалась вполне естественной. Было даже забавно (ведь не только мама, но и я избежал неприятностей), а вот сейчас я пишу эти заметки и мысленно низко кланяюсь Наталье Васильевне.

Ребята во Второй школе были из самых разных социальных слоёв. В нашем классе учились и сын академика Вадик Петровский, и сын председателя Федерации футбола СССР Саша Ряшенцев, и сын доцента мехмата Коля Зверев. Но были дети, в том числе и я, выросшие в простых семьях.

Однако социальные различия нисколько не мешали нам дружить, мы их осознавали, но не придавали им значения. Ни «рафинированная интеллигенция» (выражение Натальи Васильевны) не задирала нос, ни «пролетарии» не завидовали.

Именно во Второй школе со мной произошло очень важное для меня лично событие.

В прежней школе, где я учился до 8-го класса, меня несколько лет обижали хулиганы, не избивали, но часто унижали. А я, хотя был физически крепким и по натуре отнюдь не робким, привык перед ними сникать. Во Второй школе хулиганства не было, но окрестные подростки иногда к нам приставали. Привычка малодушествовать была у меня наготове.

Но однажды, помню, сижу я на уроке и смотрю в окно, а там к одному второшкольнику из «программистов» пристают два хулигана. Он одного толкнул, другого толкнул, да и пошёл себе. И вдруг меня осенила мысль: «Лучше пусть ударят в лицо, чем плюнут». В душе произошёл переворот. «Лучше пусть ударят в лицо, чем плюнут» — принял я как девиз.

Конечно, формула не очень точная и не вполне христианская, но какая-то правда в ней есть. Гордость — грех, однако и малодушие — грех. Интересно, что с того времени хулиганы ко мне — слава Тебе, Господи! — никогда не приставали.

Что такое чувство собственного достоинства? По-христиански, это чувство своей причастности Богу. Я — сын Божий по благодати, и это накладывает на меня высокие требования.

Насколько я помню, среди моих школьных товарищей не было православных христиан. Среди учителей, как я теперь узнал, были, но нам они об этом тогда не говорили.

Но чувство собственного достоинства, чувство того, что есть нечто высшее, чем сиюминутные интересы, что есть какая-то правда, которой мы причастны и которой не до́лжно изменять, это чувство Вторая школа в нас воспитывала.