Записки о Второй школе

  Сергей Недоспасов,
ученик 1965–69, 7–10 «А» и «Б»

Моя Вторая Школа

ДО ШКОЛЫ

До 1965 г. я учился в самой заурядной московской школе, где, кроме учителя истории (по-моему, Иветты Николаевны) вспомнить особенно и нечего. Школа была откровенно слабой, не было даже реальных отличников, и потому я единственный раз в жизни «висел» на какой-либо Доске Почета, хотя у меня и были одна-две «четверки».

Основной акцент в те годы у меня был на «внеклассной работе», т.е. обычной московской дворовой жизни, которая часто проходила на соседних стройках, а также в подвалах и на чердаках. Хотя два наших дома на углу Профсоюзной принадлежали Академии Наук и были заселены семьями соответствующих тружеников науки, соседние дома — откуда собственно и происходило большинство моих одноклассников — принадлежали Метростою.

Среди дворовых ребят было много откровенной шпаны, многие потом так и проследовали в места лишения свободы (но отнюдь не за вольнодумство). Помню, когда в компании мои дружки представляли меня очередному мелкому "авторитету" из соседнего двора, то текст бы примерно следующий: «Это — Серега, он хоть и «академик», но — законный парень...».

Единственное полезное следствие той дворовой жизни состояло в том, что классе в пятом мы гурьбой поступили в «юные моряки» Дворца Пионеров и стали значительную часть времени проводить на Ленинских горах, по соседству с будущей школой. Там я посещал еще несколько технических кружков, это расширяло кругозор и способствовало новым знакомствам.

ПОСТУПЛЕНИЕ

В Школу же я поступил в значительной степени случайно. Мой старший брат Андрей уже учился во Второй школе с 1963 г. на потоке «монтажников», так что его рассказы про школу, состоящую только из страшеклассников, а также про всякие там "тугрики" и Шефа, я слышал регулярно.

Но брат слыл крупным специалистом по школьным олимпиадам, по крайней мере районного и городского масштаба (такого количества дипломов я не видел ни у кого — ведь он исправно ходил на олимпиады по четырем предметам!). Тянуться за ним было невозможно, так что свой шанс попасть в Вечернюю математическую школу я упустил, так сказать, по семейным обстоятельствам — слишком велико было чувство противоречия.

Но летом 1965 г. брат принес домой информацию о наборе в 7-е классы и о том, что хотя основной состав уже укомплектован из «умных», в августе будет дополнительный набор в форме экзамена. Поскольку летом я был в спортивном лагере Дворца Пионеров (в качестве "юного моряка"), то готовиться было некогда, да я, собственно, и не знал — как. Ограничился решением некоторых задач из "Занимательной математики", типа про волка, козу и капусту.

27 или 28 августа я пришел на этот экзамен. Среди экзаменующихся моим единственным знакомым (по Дворцу Пионеров) был Леня Ханин (легко поступивший, но так же легко и покинувший школу после первого же года). Экзаменовать пришел немолодой учитель, одетый в безупречный костюм с галстуком (потом узнали — И. Х. Сивашинский). Продиктовал задачи: из четырех две начинались словами "Доказать в общем виде..." (такого в нашей "метростроевской" школе решать не приходилось). Третья задача была совсем простая — пример на вычисление, и еще была задача по планиметрии, явно олимпиадная. Дали, по-моему, часа два.

Попытки решить задачи "в общем виде" с помощью алгебраических выкладок успеха не имели, геометрическую задачу я, как мне показалось, с грехом пополам решил (т.е. предложил построение, однако доказательство мне самому не казалось абсолютно убедительным), короче, настроение стало кислым, а время неумолимо таяло. А тут еще мой друг Лёня, не дожидаясь конца, встал и пошел "сдавать" досрочно, на ходу сказав мне, что уже всё решил, мол, две — совсем простые, а две — действительно более трудные. Но какая же это вторая — простая??? И только тут до меня дошло, что одна из задач "в общем виде" решается логически, на-пальцах, и не надо было делать никаких выкладок. Короче, пока Сивашинский принимал у передовиков (их был немного, остальные, как и я, пребывали в нервном ступоре и явно не успевали), я быстро перечеркнул свои алгебраические потуги и кратко записал решение.

Когда до меня дошел черёд, я начал с этих двух простых задач, потом пытался "втереть" еще одну задачу в общем виде (но не потому, что хотел сжульничать, просто искренне не понимал, как такие задачи решать, но хотел показать выкладки, которые могли как я думал добавить полбалла), и в конце перешел к геометрии. Мои наивные выкладки, даже вспоминать стыдно, Сивашинский с веселым смехом отверг, а про планиметрию уточнил, как я делал построение, и сказал, что всё правильно. Таким образом, я как бы решил 3 задачи, получил "четверку" и был принят в Школу. Мой друг Лёня ждал за дверью, у него было "четыре с плюсом", он умудрился сделать арифметическую ошибку в самой простой задаче.

Года через два при решении каких-то задач на уроках всё того же И. Х. Сивашинского вместе с моим другом, Лёшей Черноуцаном (ныне — деканом естественно-научного факультета в «Керосинке»), всплыла эта злосчастная задача по планиметрии. И оказалось, что решил я ее неправильно, просто добрый Сивашинский просмотрел. Короче, в августе 1965 г. мне просто крупно повезло — может быть, самое судьбоносное везение в жизни.

ПЕРВЫЙ ГОД

Когда 1 сентября 1965 г. я в первый раз пришел в свой 7 "А", то разница с предыдущей школой сразу стала очевидной. Все были какие-то умненькие, чистенькие, а некоторые — румяные и кудрявые. Короче, интеллигенция. Большинство раньше ходили в Вечернюю математическую школу, и их приняли еще летом. Девчонок было мало, и они сразу сгрудились в одном углу класса, занимая 3 или 4 передние парты в левом от учителя ряду. Не было видно характерных второгодников — таких дылд, которые традиционно занимали последние парты.

Впрочем, это — не совсем так. На одной из последних парт гордо восседали два экземпляра, которые явно выглядели взрослеее других — как потом оказалось, Женя Юрченко (которого теперь можно посмотреть по телевизору и который мало изменился за 40 лет) и Юра Збарский (ныне Ефремов). Оба курили (но не на уроке конечно). Более того, еще при самой первой перекличке после фамилии "Пивоварова" с этой задней парты послышалось оживление и кто-то громко сказал (голосом Юры Збарского): "О, здорово — пивком угостит!" Я тогда — как ни странно, учитывая "метростроевское" прошлое — не курил и пива еще не пил (первые отведал у ларька на Октябрьской из стеклянной банки в конце того же 1965 года и под руководством Юры Збарского, но это будет потом), поэтому реплика показалась интересной и запомнилась (только вот чем-чем, а пивком меня Оля Пивоварова так никогда и не угостила...).

Про учителей уже написали другие. Кроме Ф. А. Раскольникова, А. Ф. Макеева и их уроков, мне, пожалуй, из 7 класса больше всего запомнилась спецматематика. Дело в том, что я ни в какие математические кружки не ходил и ничего "выходящего за рамки" не знал. А тут пришел необыкновенно интеллигентный О. В. Локуциевский (естественно, папа нашего одноклассника, — в этом и состояла непобедимая "система" Второй школы) и начал нас учить необыкновенной математике.

Помню, на первых уроках (про множества и группы) он использовал термин "лемма", так вот я этот термин слышал впервые в жизни, и в тетрадку записал: "левма". Но самое поразительное, что всё это было хоть и трудно, но очень интересно и довольно понятно. И доступно даже тем, кто не читал заумных книжек по математике в свободное время (а такие были: помню рассказ о моём однокласснике Боре Фейгине на даче: "Во, Борька даёт — лежит весь день на траве и читает Фихтенгольца!"). Могу от себя добавить: небось, и не первый том!

Потом надо было сдавать зачеты по этой спецматематике, и вот тут-то наше уже сложившееся сообщество стало испытываться на прочность. Сдать можно было, только разобравшись, а разобраться без хороших записей было невозможно, поскольку этот курс был подговлен специально для нас, т.е. никакого учебника доступного для большинства 7-классников не было. А для обладания хорошими записями надо было внимательно слушать и не прогуливать. А это было, понятно, сложно.

Короче, эти первые зачеты, проводившиеся по университетской системе, (даже пришел еще какой-то "дядя" с Мехмата) нас "стратифицировали" и заложили основу для последующего деления на "умных" и "не очень". К счастью, мне удавалось все оставшиеся годы успешно балансировать, и примыкать то к тому, то к другому множеству, в зависимости от обстоятельств и личной выгоды.

А еще через год-два это привело к реорганизации наших классов, что с моей точки зрения было большой ошибкой, хотя инициаторы и хотели "как лучше". Вторая школа только выиграла бы, если баланс между "физиками" и "лириками" поддерживался в рамках каждого класса.

Про учеников и друзей надо писать отдельно. Но об этом — в другой раз. Могу только перечислить, с кем дружил, относя сюда, в первую очередь, тех, с кем были "устойчивые" связи вне школы.

Самые долговечные и разнообразные дружеские отношения были и остаются с Юрой Збарским (ныне Ефремовым); и, класса с 8-го, моим лучшим другом надолго стал Лёша Черноуцан. В разное время дружил с А. Цатуряном, В. Тумаркиным, В. Гурвичем, А. Мищенко, общался с Г. Лубяницким, А. Зелевинским, В. Локуциевским. После временного изгнания в "Б" класс — с И. Меджибовским (с которым регулярно говорил по телефону в течение многих лет скитания по чужбине), Л. Кобринским, С. Николаевым, Д. Ревякиным. Из девочек — с М. Раутиан, Д. Диниц, И. Калюжной, И. Павловской, Е. Сморгонской, потом — с О. Пивоваровой.

После набора дополнительных классов в 1967 г. — с И. Меньшиковым (и его сестрой Катей), Ю. Шабатом, А. Фейном, Р. Турецкой. Если кого забыл, прошу великодушно простить. Жаль, что почти со всеми связи утерялись. Как сказал бы Розенбаум «Нету времени». Грустно.

Добавлю, что уже после окончания школы в связи с посвящением в "шабашное движение" настоящими друзьями стали С. Тиходеев (в последние годы он куда-то исчез, по-моему, в последний раз виделись при подаче документов на выборы в РАН — тогда оба провалились) и А. Шарков. Ну и нельзя забыть, что я почти 30 лет работал в одной лаборатории с Р. Турецкой из "Д" класса, а на профессиональных "тусовках" встречаю А. Цатуряна и В. Савченко. Да и со своим другом Лёшей Черноуцаном я недавно «воссоединился» по благородному поводу — обучению молодого поколения высоким наукам.

ПРОДЕЛКИ

Разнообразный контингент учащихся очень способствовал различным милым шалостям. Откровенного хулиганства, конечно, не было, но в целом народ был горазд на выдумки. Время проходило весело. Помню, я разучил подпись Шефа. Все говорили, что очень похоже. Издавали шутливые приказы по школе, вывешивали их на доску объявлений. Сначала делали это на 1 апреля (например, «за езду в школу на самосвале объявить выговор Т. Л. Ошаниной»), а потом стали делать по мере надобности. Еще у Шефа была машина, знаменитая "Победа" с номером 10 04 МОИ (на ней потом еще много лет ездил Рудик — Р. К. Бега). Она часто была припаркована прямо на территории школы. Помню, кто-то заклеил "1" и "4" — получилось "два нуля — МОИ". Казалось, смешно.

Припоминаю еще два сюжета, в которых вроде бы сам участвовал. Во-первых, в 7 классе принесли с урока труда стамеску и очень аккуратно стукнули ею по стеклянной табличке на кабинете завуча на 4 этаже (забыл фамилию завуча — это была завуч по элементарной математике, она у нас и преподавала). Звучит это, конечно, не очень прилично, но получилось вот что: табличка раскололась на 2 части, но они остались висеть на болтах, так что получилось (с перекосом) из одной строчки — две строчки. Вместо: "Зав.учебной частью" (в одну строчку) получилось (в две строки) "Зав.уч ебной частью". Висело очень долго, народ потешался (мы сами и направляли поглазеть).

А в 9 или 10 классе придумали перевесить таблички на туалетах (по-моему, на 3 этаже). Мужской туалет стал женским, и наоборот. Кстати, так функционировало несколько недель, и ни у кого вопросов не возникло — все думали: значит, так надо. Такое было время. Короче, рассеянная публика на таблички не смотрела и ходила по привычке. Помню, из учительской вышел В. И. Камянов и направился в туалет, который уже неделю был переименован в женский (тем самым, надо полагать, он туда не первый раз шел). Я обмер, и, несмотря на сложные с ним отношения, даже хотел его предупредить, но не успел (мы ведь совершенно не собирались ставить в неловкое положение учителей). Однако ничего не произошло, очевидно, ему повезло — внутри никого не было. Минутой позже туда впорхнули три девицы из соседнего класса (была у девчонок на переменах такая привычка — всё делали парами, или даже втроем, ходили по кругу "под ручку" и т.д.), еще 20 секундами позже все три вылетели обратно пунцовые. Еще через минуту вышел В. И. Камянов, в костюме, галстуке, и как ни в чём не бывало проследовал в учительскую.

МАТЕМАТИКА И ФИЗКУЛЬТУРА

Наша Школа — математическая, но с физкультурным уклоном. Даже ученикам с очень большими головами нужна повышенная физическая активность. Уроков физкультуры явно недостаточно. Становится популярной игра в футбол теннисным мячом на переменах. Пытаются играть в холлах, но оттуда "гоняют" дежурные. В теплое время года можно поиграть на асфальте перед входом в школу. На урок приходят раскрасневшиеся, вспотевшие, возбужденные.

Начинается урок математики. Вот вошел учитель. Это — Израиль Ефимович Сивашинский. Он всегда одет в безукоризненный костюм, белая рубашка, галстук. Он — очень добрый. Сегодня он принес задачки из своего нового решебника. Тем, кто всё решит, он практически гарантирует поступление на Мехмат. Народ склонился над партами, слышно усердное сопение. Сам Израиль Ефимович сидит за учительским столом и проверяет работы предыдущего класса. К нам обращена его очень аккуратная лысина. Но не все спокойны. Один ученик (по-моему, Саша Вильсон, — я с ним в 90-е годы жил в одном разваливающемся доме на задворках завода Орджоникидзе) перевозбудился футболом и продолжает подкидывать рукой теннисный мяч. Ему говорят: "Вильсон, брось его об доску, чтобы пролетело над Сивашинским". Не долго думая, размахивается и кидает. Сильно, так, чтоб с отскока всё равно пролетело над головой. Но — ужас... попадает прямо в голову. Мяч отскакивает до противоположной стены. Все искренне огорчились, этого никто не хотел. Ведь Израиль Ефимович — очень добрый. Что же теперь будет?

Израиль Ефимович медленно поднимает голову. Потом встает и идет к противоположной стене. Все готовы от стыда провалиться под землю. Он берет мяч, поднимает и смотрит на него. "Деточки, а теперь я вам его не отдам". Все вздыхают с облегчением. Какой он добрый (а у нас еще один мячик есть!). Урок продолжается.

КРЕМАЦИЮ ПРОШЕЛ

В продолжение темы о физкультуре. Многие в своих воспоминаниях отмечают, что наша Школа была и с физкультурным уклоном. Это — так. Учили нас физкультуре В. И. Корякин и И. А. Шелевич. Владимир Иванович ввел довольно жесткую систему зачетов, украшением которых были отжимания и "пистолетики" (приседания на одной ноге). Надо признать, что самые умные и малоподвижные из наших сильно продвинутых мальчиков уже через несколько месяцев, чертыхаясь, таки делали по 5 "пистолетиков" — несомненное достижение "системы Корякина".

Но рассказ не об этом, а о том, как Владимир Иванович строго контролировал посещаемость и боролся с прогулами уроков физкультуры. А это было время, когда в моде были разнообразные справки (об этом уже писали другие). Справки В. И. Корякин принимал собственноручно, внимательно читал (требовалось фраза об освобождении от физкультуры), а затем "гасил" эти справки, накалывая их на штырь, которым пользовались продавцы в магазинах для накалывания чеков. По-видимому, это исключало повторное предъявление.

Короче, я задумал и осуществил с помощью своего друга Юры Збарского получение справки на бланке уважаемого медицинского учреждения, текст которой гласил: "Дана Недоспасову Сергею, 1952 г. рождения, в том что такого-то числа он действительно прошел кремацию. Освобождается от физкультуры на 2 недели". Число, подпись, гербовая печать (из-за этой печати у Юры, который уже ушел из нашей школы и учился в вечерней, чуть не возникли крупные неприятности при взятии печати из сейфа, слава богу, как-то обошлось).

В предвкушении большой хохмы принес я эту справку на урок физкультуры, причем, чтоб не "разгласить" раньше времени, никому в классе не показывал. Был уверен, что В. И. Корякин оценит по достоинству, потом и посмеемся. "Недоспасов, почему пропустил в тот раз?". "А, вот у меня справка — уважительная причина". Подаю, читает шевеля губами. "Ладно, хорошо, становись в строй. Класс, равняйсь! Смирно!..". И ...наколол справку на этот магазинный кол, больше я ее и не видел. Представляете, не понял!!!? Копии не осталось — ни ксероксов тогда не было, ни сканеров. Так замах и пропал, неоцененный. Хорошо, хоть Юра знает, всегда может подтвердить...

КОМСОМОЛ, ЭМИГРАЦИЯ И ДРУГИЕ ТЕМЫ

Эти «скользкие» темы не могу обойти, потому что другие в уже опубликованных воспоминаниях осветили их "лукаво". Здесь речь пойдет о выборе, который приходится иногда делать в жизни (а она, как известно, «даётся один раз...»). Да, в пионеры нас принимали, не спрашивая (и — до Второй школы). Но в комсомол мы вступали в 14-15 лет, после уроков Якобсона, Раскольникова, Камянова, Фейна, Макеева. После чтения запрещенной литературы, доступ к которой у интересующихся имелся. Большинство — после августа 1968 г. В добром здравии. После смелых речей, произнесенных в кулуарах и на уроках. И конечно, все мы подозревали, что вступление в комсомол ради увеличения шансов попасть в ВУЗ — это всё же лёгкая проституция. Про идейных я не говорю — они были, есть и будут, и к ним нет никаких претензий (говорю совершенно искренне).

А так ли уж велик был риск нанести ущерб своей карьере? Несколько примеров: мой брат, Андрей Недоспасов, не будучи комсомольцем, уверенно поступил на Химфак (в год "двойного" выпуска), незабываемый Миша Темкин вообще вышел из комсомола "по идейным соображениям" накануне вступительных экзаменов, но получил все пятерки на Мехмате, хотя, говорят, сдавал в отдельной комнате (вот кому есть, чем гордиться — где, кстати, он?). Всего в нашем выпуске из 6 классов в комсомол не вступили максимум человек 8-10 (припоминаю И. Меджибовского, Ю. Шабата, А. Тищенко, Ю. Збарского, хотя он ушел до выпуска. Плюс Темкин. Остальных просто забыл). И все — насколько мне известно — поступили, никто не загремел в армию (ну, не взяли меня на Физфак с полупроходным баллом, может и к лучшему).

Я сам никогда не был диссидентом или борцом за гражданские права. И в дальнейшей жизни бывал в ситуациях, когда приходилось идти на компромисс. И почти 40 лет назад тихий протест небольшой группы выпускников был не столько против комсомола, сколько против той циничной уверенности, с которой некоторые говорили нам: "Ничего, вступите, никуда не денетесь. Повыпендриваетесь до весны и вступите, как и все остальные (читай: как и мы)". Всё же согласимся, что невступление в комсомол в 10 классе в 1969 г. было хоть небольшим, но поступком.

А другие, включая самых-самых, — вступили (помните анекдот: "Вы что, вступили в КПСС? Правда (смотрит на подошву)? — а я и не заметил"). Я почему-то об этом вспомнил через 30 лет, когда столкнулся с неожиданным явлением: оказалось, что некоторые из эмигрантов (разумеется, не только второшкольники) смотрят на тех, кто остался в России, либо как на неудачников ("не повезло, не сумели выехать"), либо как на адептов режима, которые — надо полагать — остались не случайно (видимо, очень нравится, или — м.б., работают на "охранку"?). Так вот, в "чате" (по другому поводу, см. ниже) поучительные нотации мне прочли те самые, смелые, которые, "задрав штаны...". Кстати, в перебранке участвовал даже один бывший член КП (помните, был анекдот. Парторгу приносят заявление: «Прошу принять меня в члены КП». «Иванов, Вы забыли написать СС». «Да нет, в СС я уже был»).

Продолжу крамольную мысль (впрочем, не свою): после краха режимов в самых первых рядах эмиграции наряду с достойными людьми оказываются и те, кто совершал поступки, за которые может быть... немного стыдно. Или придётся отвечать. Подробнее развивать эту мысль не буду. Они «там» постараются забыть прошлое и начать новую жизнь (м.б., даже под новыми именами) — и дай им Бог! Так ведь случилось после краха и других "сильных" режимов. Так сказать, не только КП, но и СС.

Но я признаю, что тема эмиграции — очень непростая и тонкая (это мне хорошо объяснил еще наш одноклассник Лёня Кобринский, с которым я встретился во время своего самого первого визита в США, и который теперь, кстати, перебрался поближе к Москве). Да и, слава Богу, литературу-то мы кое-какую читали. И различаем эмиграцию вынужденно-политическую и добровольно-экономическую. Бывают, конечно, и другие причины. И еще хочу всех заверить, что я — не такой уж квасной патриот и у меня никакой неприязни к загранице нет. Даже, наоборот, люблю туда гонять и там подолгу находиться. И комфорт люблю. И почти 15 лет командовал лабораторией в США. Но из России всё же не уехал, даже «зеленой карточкой» не обзавелся.

А ведь при нынешнем режиме паранойи в США мне прямо советовали «определиться», намекали, что если я часть каждого месяца нахожусь в Москве, то здесь что-то не так. И куда смотрят в Госдепе (а там ведь есть и наши люди!)? Неужели...? Кстати, про что уж никто не любит рассказывать, так это — про клятву верности дяде Сэму при получении гражданства (так называемую «церемонию», с прикладыванием руки и зачтением клятвы). И про то, что визовый лойер не советовал ездить на Родину на похороны родителей (а то может «повиснуть» вопрос о «зеленой» карточке) — знаю не понаслышке. Настоящая свобода выбора. Извиняюсь, но у меня невольные ассоциации с членством в КП и с другими до боли знакомыми ситуациями.

Недавно у нас была встреча класса (40 лет с момента поступления в школу). И выяснилось два момента. Первое, олигархов — нет. Второе, большинство никуда не уехало и работает более-менее «по специальности». Это было даже неожиданно — после 15 лет беспредела! Некоторые попробовали за границей, но не захотели становиться гастарбайтерами на всю жизнь (другое дело — «пошабашить», взять расчет и — обратно). Другие не захотели учиться говорить и мыслить на другом языке (а именно в языке, как и предупреждали классики, — главное дело. Поверьте, видел десятки наших «успешных» интеллектуалов за границей, изъясняющихся на птиьчем языке из 1000 слов, дети которых, разумеется, знают в лучшем случае 1000 слов по-русски и почему-то все говорят на нём с одинаковым одесским акцентом — разве это не трагедия?).

Ну, а про школы «там» — просто скромно промолчу. Нет «там» Вторых школ, и не будет. Могут быть школы с подготовкой математики по системе Второй школы, такие, слышал, есть в Израиле и США. Но всё содержание этой книги воспоминаний как раз про то, что Вторая школа — это отнюдь не математика, а явление. А так, «там, у них» — в основном, платные услуги на тему образования с целью подготовки хорошего и счастливого потребителя (впрочем, и мы теперь тоже движемся в этом «прогрессивном» направлении).

Наша встреча через 40 лет показала, что в России мои одноклассники устроились очень по-разному, жизнь ведь в эпоху олигархического капитализма — тяжелая, а местами даже мерзкая. Но всё же наполненная человеческим смыслом. А дом, бассейн и три машины на тот свет не возьмешь. Тем более что намечаются систематические перебои с бензином.

А перепалка в "чате" была про то, где и как отмечать 30-летний юбилей выпуска: там или здесь. И вскрылась идеологическая подоплека, опять на тему выбора. Короче, немного пообзывали друг друга по электронной почте и остались при своих. Отмечали отдельно. Нам в Москве было весело без них (нас было много, мы были с Шефом и учителями), им — на обобщенном Брайтоне — говорят, было весело без нас (учителя не приехали, но они смотрели кино "про нас", снятое в Москве).

Этот «пассаж» не означает, что я предлагаю делить второшкольников на своих и чужих, сам дружу и с местными, и с тамошними. Дай Бог всем здоровья (и как добавил бы покойный И. Х. Сивашинский: и хорошего мужа!). Лишь бы все Школу любили. И жертвовали бы на Школу. И будем надеяться, что на 50-летний юбилей Школы зарубежная диаспора пришлет большую делегацию и щедрые дары.

МОЙ ПУТЬ В БИОЛОГИЮ (воспоминания об уроках биологии)

Если бы, кроме пап-математиков, в школе преподавали еще и папы-биологи, такие как, например, Александр Александрович Нейфах, папа Юры Нейфаха, то, полагаю, мой путь в биологию был бы намного короче. Ведь биология уже в середине 70-х годов стала по-настоящему "точной наукой". С другой стороны, в конце 60-х годов эта грядущая революция назревала, и хотя просвещенные люди это уже понимали, нам этого еще не объяснили. Наверное, некому было. С удивлением прочел в чьих-то записках о том, что Ю. М. Васильев и И. М. Гельфанд в те годы таки что-то преподавали по биологии, но я тогда об этом не знал. Учителя и учебники были традиционными: еще не были преодолены последствия лысенковщины.

Для меня это будет потом — когда переквалифицироваться в биолога мне помогли разговоры с Машей Раутиан, Региной Турецкой и тем же А. А. Нейфахом. То есть, всё равно — Вторая школа. Но в 1968 году я обо всём этом не подозревал.

Тот урок биологии я не припомню во всех деталях, но хорошо знаю, что после этого урока меня впервые выгнали из школы. А дело было так.

Я пришел в класс на перемене, там еще никого не было. Кажется, предыдущим уроком была физкультура, и я то ли был освобожден, то ли его прогулял (может, как раз был на «кремации»). Короче, я оказался в пустом кабинете (остальные еще переодевались после физкультуры), положил куда надо портфель и начал без дела слоняться по классу, а потом подошел к шкафу, который стоял у задней стены. Это был типичный советский шкаф — скромный такой деревянный шкаф с застекленными дверцами. Изнутри они были зашторены белыми занавесочками, выглядело это всё очень опрятно, но внутри я не обнаружил ничего, кроме ведра и швабры.

И сейчас трудно понять — почему, но что-то меня сподвигло, — и я забрался в этот шкаф еще до того, как в класс кто-либо зашел. Шкаф был неглубокий, и поместиться было трудно, поэтому кончилось тем, что после некоторых прикидок я перевернул ведро и уселся на его дно — боком, а швабру поставил себе в ноги и, скрючившись, сумел поместиться и закрыть дверцы изнутри.

Пока размышлял, что я могу такого интересного в этом шкафу сделать, раздался шум, и, приоткрыв занавесочку, я увидел, что класс быстро наполнился моими одноклассниками, все расселись, и удивительно быстро начался урок — как-то моментально прозвенел звонок, вошла учительница, а я так и остался в шкафу. Снаружи — тишина, идет урок, а я там сижу в этой скрюченной позе и не знаю, что предпринять.

Тут надо сделать лирическое отступление об учителях. Наша первая учительница биологии в 7 классе была очень молодая и "обычная" (не помню ее имени), проходили мы ботанику — тычинки и пестики. Как-то это меня совершенно не вдохновляло. Потом появилась Ирина Абрамовна Чебоксарова. Она рассказывала с большим увлечением и интересно, но мы всегда — хотя и вполне беззлобно — над ней потешались. Ирина Абрамовна была супругой некоего профессора Чебоксарова, Николая Николаевича, по-моему, профессора биофака МГУ, и все ее уроки биологии хотя бы один раз содержали упоминание либо о профессоре Чебоксарове, либо о Николае Николаевиче. Сейчас я не могу вспомнить, что он делал, но каким-то образом она его всегда приплетала, было это вполне мило, но нас очень потешало. Кроме того, она любила рассказывать про свою молодость, про свою родину — Казахстан, о том, как она была послана Советской властью (по-моему, еще до войны) бороться с эпидемиями туляремии. Когда она про это говорила, то вся оживлялась и, задрав руки, показывала область подмышек, где, очевидно, протекало заболевание, и очень смешно рассказывала, как они там с ним боролись (по-моему, Николай Николаевич уже тогда был частью картины, может быть, даже возглавлял эти экспедиции). Она была совершенно беззлобной теткой, отдаленно напоминавшей Нину Петровну Хрущеву, и то, что она стала мишенью нашего беспардонного поведения, конечно, прискорбно. Хотя и на некоторых других уроках мы вели себя не намного лучше.

Кстати, Крауз в своих записках упомянул учебник биологии Вилли. Действительно, такой фигурировал. Мне помнится, не у каждого был свой учебник — это ведь не было стандартное, «утвержденное свыше» пособие. Совершенно не помню, что мы там с Ириной Абрамовной по нему проходили, но припоминаю, что отдельные экземпляры этого объемистого тома, которые попадали мне в руки, почему-то легко открывались на главе про репродукцию человека, конкретно — на картинке с сагитальным разрезом таза. Повторяю, биологией я тогда не интересовался (возможно, за исключением вопросов репродукции), и скажи мне кто про будущую карьеру в биологии и про членистых корреспондентов — не поверил бы ни за что. Просто бы покрутил пальцем у виска.

Короче говоря, сижу я в этом шкафу. И еще до того, как решил устроить нечто смешное и потешить народ, я шевельнулся, подо мной поехало ведро, створки раскрылись, и я со страшным грохотом вместе с этим ведром и шваброй выпал на пол.

Естественно, никто и не подозревал, что я сижу в шкафу, поэтому раздался совершенно неимоверный гогот, а бедная Ирина Абрамовна — та просто побледнела. Удивительным образом, она меня не выгнала с урока сразу, и я отправился на свое место.

Но оказалось, что в классе не хватало стульев, мой стул куда-то забрали, так что мне ничего более умного не оставалось, как присесть на место без стула. И вот так я сидел на полукорточках и покачивался, опираясь локтями на стол. Народ ржал.

Ирина Абрамовна это вскоре заметила и решила всё-таки выгнать меня из класса. Естественно, моим выпадением из шкафа урок был по сути сорван, и в комнате стоял несмолкающий гул. Все оборачивались и на меня смотрели — большая часть с восхищением, небольшая группа — с откровенным осуждением (у нас там было несколько человек, которые потом как раз поступали на биофак, и они вяло протестовали против наших выходок на уроках биологии). Короче, меня выставили за дверь, но уже адреналин разошелся по всему телу, и действовала неодолимая сила, заставляющая продолжать вредительскую деятельность.

В течение следующих 5-10 минут я с небольшими интервалами приоткрывал дверь и говорил очень громко что-то типа: «Ирина Абрамовна, извините, я больше не буду». Она подходила к двери и закрывала ее, через минуту я опять открывал и продолжал нудеж. Кончилось это тем, что она достала ключ и заперла класс изнутри.

Но бес уже вселился в меня, и я стал бегать по школе в поисках каких-нибудь дополнительных устройств, которые помогли бы осуществить мой следующий дерзкий замысел. Как известно, старомодный ключ можно вытолкнуть из скважины с внешней стороны, подцепив его и развернув внутри замочной скважины. Вытолкнув ключ на подсунутую газетку, можно вытащить его наружу через щель под дверью. Часть своего плана я довольно быстро осуществил — сбегал, нашел газетку, а на лестнице, ведущей на чердак, нашел кусок проволоки — такой ржавой стальной проволоки. Вот с этим куском проволоки и с газеткой я появился опять у двери класса, и в какой-то момент встретился со своим другом Юрой Збарским. Возможно, я его увидел во время поисков газетки или проволоки, может, он где-то курил, например, в подвале, где я мог искать проволоку. Во всяком случае он пошел вместе со мной продолжать безобразия.

И действительно, мне быстро удалось развернуть ключ концом проволоки и вытолкнуть его на пол. К сожалению, я слишком рано подложил газетку под дверь — она была замечена, и в минуту предвкушения грандиозного успеха, когда я начал уже было эту газетку вытягивать (а на ней лежал ключ), с внутренней стороны двери раздался шум падающего тела, и газетка вышла пустая. Тогда мне даже подумалось, что это Ирина Абрамовна прыгнула за ключом, хотя скорее, это был кто-то из отличников с первой парты или из этих наших любителей биологии. В любом случае, в последний момент ключ был с этой газетки снят, и моя затея потерпела фиаско.

Поскольку газетка по-прежнему лежала на полу под дверью, а бес еще властвовал, то мне в голову пришла мысль подпалить ее. Видимо, спички я взял у Юры, поскольку сам я не курил, и спичек у меня быть не могло. Газетка полыхнула очень хорошо, и поскольку обычно из коридора есть тяга воздуха внутрь помещения (как раз под дверью), — судя по донесшимся оттуда крикам — класс быстро наполнился характерным зловонным дымком. Это привело к полному хаосу внутри (на самом деле, там происходили и дополнительные процессы, не связаные с газеткой, см. ниже). Но и это было еще не всё.

Неодолимая сила стимулировала всё новые идеи, и пока газетка горела, я догадался всунуть проволоку, которая валялась рядом (а она была довольно длинной, около метра), в замочную скважину. Проволока была достаточно толстая, кривая, да еще пружинила и теперь она мешала Ирине Абрамовне вставить ключ с внутренней стороны, а выдавить ее ключом обратно не удавалось. Ключ в руке, а дверь открыть нельзя. Тогда были призваны активисты класса для того, чтобы эту проволку втащить внутрь, продернув ее через скважину. Однако, если память не изменяет, мы вместе с Юрой сначала держали проволоку руками, а потом, когда ее стали дергать внутрь очень сильно, просто прикрутили к ручке двери. Короче, когда почти вся проволока была с большим трудом протащена через замочную скважину, выяснилось, что дальше она не идет.

В это время уже прозвенел звонок и урок закончился. Рывки продолжались, и через некоторое время проволоку всё же оборвали, ее конец исчез в скважине (в некоторых «охотничьих» рассказах утверждалось, что натянутую проволоку мы «отрубили» ножкой от сломанного стула, но я в этом не уверен: небось, всё же оторвали активисты).

Буквально через несколько секунд в замочную скважину был вставлен ключ, повернут и — дверь открылась. Это был первый от лестницы класс, поэтому дверь, когда распахивалась, закрывала узкое пространство между ней и застекленной стенкой, отделяющей лестничную клетку. Юра и я (хотя, может быть, Юра уже ретировался) оказались скрытыми этой дверью от разъяренной Ирины Абрамовны, находясь буквально в 40 см от нее. Она выбежала из класса и послала какие-то — впрочем, вполне пристойные — проклятия вниз по лестнице, полагая, что именно туда мы и побежали.

Я не помню всех деталей, но, кажется, со следующего урока меня и Андрея Мищенко вызвали в кабинет Шефа. Почему Мищенко? Оказалось, в конце урока (вероятно, в момент упражнений с газеткой) он залез в тот же самый шкаф, тоже там уселся и даже барабанил по ведру, а может, и выпал — в общем, повторил какие-то из моих подвигов. Несмотря на то, что масштабы его преступлений были несравненно скромнее моих, Ирина Абрамовна объединила нас в своем докладе Шефу (про роль Юры Збарского она не догадывалась). Дальше помню, как мы стояли в «предбаннике» у Шефа, как она быстро вышла из кабинета Шефа с красным от гнева лицом и проследовала мимо нас. А затем из кабинета вышел сам Шеф и буднично объявил, что мы исключены из школы.

Могу опять сослаться на записки Крауза, всё совпадает — действительно, была хорошо отработанная процедура, действительно, секретарю школы, Людмиле Николаевне, было сказано подготовить личные дела. Нам было велено привести родителей в школу. При этом Владимир Федорович ногами не топотал и всё это произнес сурово и лаконично («подыщите себе другую школу»). Дальше — хождение по школам, нарастающая тревога и неуверенность и потом — счастливое взятие на поруки якобы после ходатайств одноклассников и некоторых учителей. И — перевод в параллельный "Б" класс, что поставило точку на первом и самом безмятежном периоде пребывания во Второй школе.

СЛУЧАЙ НА ПЛАТФОРМЕ

Этот случай относится, скорее всего, к маю 1968 г. Мы были тогда свидетелями невероятного — дружбы двух наших учителей, Алексея Филипповича Макеева и Анатолия Александровича Якобсона. Думаю, многие об этом не знают.

Трудно представить себе более непохожих людей, чем Филиппыч и Якобсон. Пожалуй, только две черты их объединяли — внутренняя сила (действительно, оба просто излучали внутреннюю силу) и личное бесстрашие. В походах и поездках я видел Филиппыча во многих сложных ситуациях, где его смелые и решительные действия предотвратили крупные неприятности (главным образом потому, что могли пострадать школьники).

Хотя, конечно, все эти ситуации — ничто по сравнению с тем, через что он прошел во время войны и 16-и лет лагерей (а забыть про это он не мог — в походе по Карпатам мы попали в скромную гостиницу в горах, и Филиппыч, увидев нары, на которых предстояло провести ночь, ...заплакал). А Анатолию Александровичу буквально через несколько месяцев предстояло выйти на Красную площадь и быть арестованным...

Короче, — они дружили (по крайней мере, в тот период), в походах шли рядом, жили в одной палатке, громко обсуждали всё на свете (от поэзии до политики), глядели друг на друга полувлюбленными глазами. Присутствие Якобсона благотворно действовало на Филиппыча — шутки и солдафонский стиль, характерный для наших походов, сохранялись, но всё это обретало веселую, непринужденную форму. Никаких эксцессов, как в знаменитом случае с гитарой (об этом в другой раз), не происходило. Обратный эффект тоже был, и после одного из таких подмосковных походов с Филиппычем Якобсон произнес замечательную фразу: «Чувствую, скоро Филиппыч начнет стихи бормотать, а я ...буду за палку хвататься». Почему за палку? Как раз об этом — и рассказ.

Мы возвращались из двухдневного похода, подходили к одной из платформ по Ленинградскому направлению (названия не помню, но если поеду до Клина на электричке, то вспомню). Всю дорогу Филиппыч и Якобсон шли рядом и увлеченно разговаривали, спорили. Группа растянулась, и уже перед самым подходом к платформе, откуда мы должны были на электричке вернуться в Москву, Филиппыч остановился, чтобы дождаться отставших и еще раз всех пересчитать. В результате на платформу первыми поднялись какие-то малорослые представители из наших, несколько девчонок, и с небольшим запозданием — Якобсон.

А на платформе почти никого не было, кроме трех подвыпивших парней лет 20, тех, кого принято собирательно именовать хулиганами. С ними стояли то ли одна, то ли две девахи. Один хулиган стоял в обнимку с девахой. А у другого в руках была бутылка. Короче, появление на платформе разрозненных представителей гнилой интеллигенции вызвало естественное желание покуражиться. Сначала начали задирать одного из ребят, по-моему, представителя некоренной национальности и к тому же с эмалированным ведром в руках (ведра мы носили с собой), а потом переключились и на наших девчонок. Якобсон сразу поспешил в гущу событий, даже начал освобождать лямку рюкзака.

В этот момент в конце платформы показалась голова Филиппыча, поднимающегося по ступенькам (он был в белой широкополой шляпе из тонкого войлока, забыл, как их называли — они тогда были очень популярны у пенсионеров, Филиппыч ее носил потому, что его лысина быстро обгорала на солнце даже под Москвой).

Филиппыч мгновенно сориентировался в ситуации и зычным голосом объявил на всю платформу: «Так, слушай мою команду: отойти от них и не разговаривать». Это высказывание показалось хулиганам обидным, и один из них произнес непечатное выражение, содержащее обращение к Филиппычу: «шляпа».

К этому моменту Якобсон уже вошел в легкий клинч с одним из хулиганов, они теперь держали друг друга за руки, и было видно, как напряглись бицепсы у Анатолия Алескандровича, шансы которого против конкретно этого подвыпившего хулигана выглядели явно предпочтительней (к тому же, имелась информация, что Якобсон в юности боксировал). Однако до драки не дошло.

Я поднялся на платформу после Якобсона, но впереди Филиппыча, поэтому видел всё дальнейшее очень хорошо, и несмотря на то, что двигался к месту основных событий быстрым шагом (а мы все тащили довольно тяжелые рюкзаки), Филиппыч, тоже с рюкзаком, меня легко обогнал. Точно помню, что он по-мальчишески задиристо произнес: «А, он еще и дразнится?!..»

Кто ходил с Филиппычем — знает, что тот не разрешал без нужды ничего рубить в лесу, и поэтому такие элементарные предметы туристского быта, как стойки для палаток, мы носили с собой (складных стоек то ли еще не было, то ли Филиппыч по каким то соображениям их «не разрешал»). Короче, человек 5 несли стойки для палаток — такие струганые колья длиной около метра.

Приблизившись к хулиганам (один из которых по-прежнему обнимал деваху, второй по-прежнему держал бутылку, а третий был частично обездвижен Якобсоном), Филиппыч произнес: «Толя, да что с ними разговаривать?». И, не снимая рюкзака, отвел руку немного назад. И удивительным образом, поняв его без слов, один из наших «туристов» вложил в руку Филиппыча деревянный кол.

«Да что с ними разговаривать?» — повторил Филиппыч и, мгновенно размахнувшись и даже приподнявшись на носки, ударил этим колом близстоящего хулигана прямо по голове. Я, да и все остальные, внутренне приготовился, как минимум, к разможженой голове, луже крови и т.д. Ничего этого не произошло — кол с треском сломался прямо посередине, но никаких видимых повреждений на голове хулигана не появилось (на самом деле, ничего удивительного в этом нет — колья были довольно тонкие и совершенно сухие).

Тем не менее, было заметно, что от импакта у хулигана подкосились ноги, и он теперь продолжал стоять перед Филиппычем на полусогнутых. «Да что с ними разговаривать?» — громко повторил Филиппыч и вторично отвел руку назад. И вновь туда был услужливо вложен кол, и вновь раздался страшный треск, и кол был разбит о голову частично протрезвевшего уже хулигана. (Эта история еще раз доказала: решительность и напор — залог победы: ни дружки не успели прийти на помощь, а ведь речь шла о трех здоровых молодцах 20 или более лет, пусть и подвыпивших; ни асимметричный ответ бутылкой не был произведен).

С грохотом-скрежетом налетела электричка, визг тормозов, открылись двери. Вся наша группа человек из 20 моментально втянулась внутрь, а хулиганы всё стояли неподвижно там, где их оставили: сесть в электричку даже не пытались, а может, им и не надо было ехать. Тот, о голову которого минуту назад сломали два деревянных кола, так и был на полусогнутых. Вдруг Филиппыч, уже без рюкзака и рискуя отстать, выскочил на платформу и, чертыхаясь, забрал забытое кем-то "казенное" эмалированное ведро. Пневматические двери закрылись, его частично придавив. Он их разжал стальными пальцами, высвободился и, обращаясь к стоявшему прямо напротив двери хулигану, громко спросил: «Получил, сволочь?». Двери захлопнулись.

Электричка тронулась, понеслась, мы вошли из тамбура в вагон. Вагон был не то что битком, но люди уже стояли в проходе (воскресенье, вечер), и из наших — всего несколько человек (девчонки) сидели. Хотя часть пассажиров через окно могла видеть инцидент на платформе, но большинство были явно в неведении и так «добренько» смотрели на группу школьников-туристов, сопровождаемую двумя странно-возбужденными учителями. «Толя, если какая-нибудь пьяная морда будет приставать, то надо взять палку — и по пьяной морде, нечего церемониться», — грохотал Филиппыч на весь вагон. «По ним тюрьма плачет и лагерь», — столь же сурово и громко заключил он.

Люди стали сами собой продвигаться внутрь вагона, даже уступили места — как и в случае с вкладыванием палки в руку это казалось естественным. Филиппыч и Якобсон оба сели, расположились, возбуждение постепенно стало спадать. Потекла беседа: «Толя, я наше производство знаю, не надо ребятам идти на производство, даже после института. И в строительство не надо, знаю я строительство. И в армию не надо. Только наука и осталась, только наука. Да и то, надо быстро: закончил Университет — аспирантура, дальше — сразу кандидатская, докторская...». Народ внимал. О хулиганах уже все забыли.

Две зарисовки

Первая. 8 класс, урок истории. Карта со схемами крестьянских восстаний. У доски с указкой - ...ская. Первая реплика А. А. Якобсона: «Ты что же это, ...ская, всю карту грудями загородила?». Смех. «Сначала Разин пошел вверх по Волге, потом — вниз по Волге. Потом вверх по Дону, потом — вниз по Дону». Вторая реплика А. А. Якобсона: «Что же это Разин у тебя — как дерьмо в проруби? То вверх, то вниз». Гогот.

Вторая. 10 класс, подвал, прогуливаем с девушкой урок. Темнота. Сверху слышны шаги по лестнице, ведущей вниз. Зажигается свет. Мы смущены. Перед нами — Шеф, он решил проверить, не прячутся ли в подвале курильщики. Он тоже немного смущен (от кого-кого, но от нас — не ожидал), но вида не подает. "Молодые люди, неужели нельзя найти получше место для общения?". Гасит свет, поворачивается и уходит.