Записки о Второй школе

  Наталья Симонович
(ныне Нехама Полонски)
ученица 1965–68 гг., 8–10 «Б»

О такой школе

Как дороги и драгоценны нам любые воспоминания о собственной жизни! Даже воспоминания о тяжелых, трагических днях. А тем более воспоминания о школе, где все мы были по-настоящему счастливы. Ведь все мы сами себе необыкновенно важны. Да и как может быть иначе?

Пишу о школе, хотя мне ясно, что не смогу написать ни о чем (ни о ком) другом, кроме как о себе. Поэтому даже попытки быть объективной тут не получится. Надеюсь только, читателю, кто бы он ни был, интересно сконструировать облик школы по разным людям, которые вспоминают о ней.

Попала я во Вторую школу почти случайно. Мне вообще кажется, что из нашего поколения большинство попало в нее случайно. В отличие от других наборов, когда взволнованные родители приводили своих детей держать экзамен в математическую школу. Возможно, в наши дни она еще не была так прославлена. И это мне всегда казалось удачей. У меня создалось странное ощущение, что школа сама выбирала себе учеников.

Сначала была ВМШ (вечерняя матшкола). Моя соседка решила ходить туда и позвала меня. Нет, конечно, просто за компанию я бы, может, и не пошла, но математику я любила с детства. И моя покойная бабушка всегда повторяла чьи-то "пророческие" слова, сказанные по моему поводу: "Наташа — это будущая Софья Ковалевская". На самом деле, моя бабушка только хотела так сказать, но путала и говорила: "Софья Перовская". Что, как мне кажется, впоследствии оправдалось в большем приближении. Это побуждает к размышлению о влиянии на нашу судьбу всяких "пророческих" высказываний, но не относится прямо к теме.

Итак, ВМШ — это был другой мир. Она находилась при Второй школе и, в некотором смысле, была ее частью. Там тоже математику преподавали студенты мехмата, а им помогали ученики Второй школы. Впоследствии, уже будучи ученицей, я тоже немного преподавала в ВМШ.

Одна из самых любимых моих сказок — это сказка про гадкого утенка. Наверное, любой человек, пусть иногда, чувствует себя как этот утенок. Все вокруг отличаются от тебя, не понимают и даже обижают. С одной стороны, это закон природы, не могут же быть все одинаковыми. Но хочется верить, что где-то есть твоя стая, в которой люди гораздо более похожие на тебя. Что там возможна другая жизнь. Мне кажется, это одна из причин сегодняшней популярности «Гарри Поттера» в том, что он построен на этой идее.

В этом же, мне кажется, был секрет популярности матшкол. Ты неожиданно попадал в другой мир. В мир, где людей интересует то же, что и тебя. Где любят решать задачки и смеются твоим шуткам. Иногда мне трудно решить для себя, что же здесь было важнее, любовь к математике или желание жить в своем мире, там, где тебя поймут и оценят.

Математический кружок, который я посещала, потом почти полностью перелился в наш 8 «Б», тогда как 8 «А» создался из тех, кто раньше в ВМШ не ходил, а пришел и сдал собеседование.

В конце года была университетская олимпиада. Всё опять произошло благодаря соседке. Мне бы и в голову не пришло готовиться к олимпиаде, для меня математика всегда была чем-то отличным от школы с ее домашними заданиями и подготовками к контрольным. Но, зайдя к соседке, я увидела, что она основательным образом готовится к олимпиаде и уже перерешала почти все задачи из подготовительной брошюры. Меня это занятие увлекло, и я тоже принялась решать их.

На олимпиаде я "с разгона" решила довольно много задач и получила третью премию. После этого мне сообщили, что я могу поступить во Вторую школу без собеседования. Я, конечно, записалась, и сияя от счастья, сообщила своим родственникам, что поступила во Вторую школу. Они, однако, никакой радости не проявили, а первое, что спросили: "А кто тебе разрешил?". Впрочем, впоследствии они со Второй школой примирились, как и со всеми остальными моими увлечениями и жизненными поворотами.

КАК МЫ ДРУЖИЛИ

В обычных школах дружат по классам, но у нас дружили по многим разным направлениям.

Например, дружили по автобусам. В школу все почти ездили издалека и поэтому группировались на остановках автобусов, например, на конечной остановке 111-го. Штурмовали его все вместе и тотально занимали заднее сидение. Потом появились новые автобусы без заднего сидения, и мы все собирались подать жалобу в министерство транспорта с требованием установить и в новых автобусах сидения для коллективного пользования.

Дружили по ЛТК (Литературно-театральный коллектив), но про него пусть расскажет кто-нибудь другой. Я, как мне кажется, застала его не в самом расцвете. Хотя и успела произнести со сцены несколько слов.

Дружили ходившие каждую субботу в лыжный поход с Алексеем Филипповичем на лыжах и т.д.

Было много компаний, и люди принадлежали к нескольким. Компании менялись, кто-то новый появлялся, а другие отставали. В моем классе не было заметного лидера и не было борьбы за первенство, и в других, по-моему, тоже. Слыхала, что психологи утверждают, что это должно быть, не знаю, что они сказали бы по поводу такой структуры общества. С другой стороны, такая структура личных связей оказалась прочной и сохранилась на много лет, продолжая развиваться. Мой класс, например, встречается регулярно каждый год до сего дня.

УЧИТЕЛЯ

О каждом из них можно написать, наверное, целую книгу, но тут только кратко, то, что удалось наскрести из дырявой моей памяти.

Наум Мтусович

Он был потрясением, по крайней мере, для меня. Большой, грузный, тяжело переставляющий ноги, но все равно на ногах. Потом говорили, не знаю, правда или нет, что у него не было ступней ног, что ему оторвало их во время испытаний.

Он говорил с сильным еврейско-польским акцентом убедительно и проникновенно. "Коль скоро ви не бу-удете чить физику, вам нет смисла читься в этой школе." Хоть его и передразнивали, но у всех он вызывал уважение.

На первой контрольной половина класса получили двойки. И я тоже, хотя сделала все, как меня учили в старой школе. Но Наум Матусович требовал другого. Нужно было не просто подставлять числа в формулы, но понимать физический смысл. В конце 10-го класса у всех были хорошие отметки.

Зоя Михайловна

Преподавала обычную математику. Была хорошей учительницей, но почему-то у нее шумели, хотя и не сильно. Задачки решали по старому задачнику Киселева, где их было больше и они были лучше. Обо мне с самого начала она решила, что я очень способная, но бездельница. С тех пор мне это повторяют на всех родительских собраниях всех моих детей. Не знаю, переходят ли эти два свойства им по наследству, или это учителя заблуждаются по поводу лентяев и думают, что стоит любому начать заниматься, и он добьется потрясающих успехов и удивит мир.

Я действительно занималась очень мало. Но, когда Зоя Михайловна о какой-то задачке сказала, что она очень трудная, мне именно ее и захотелось решить. Вообще-то домашние задания я игнорировала. (Мои дети, для которых это еще актуально, по-русски не понимают, поэтому я пишу это совершенно свободно.) Как обычно, сидела я на уроке и трепалась, когда З. М. вызвала меня к доске и заставила решать эту самую задачку. Я ее почти благополучно решила, чем утвердила З. М. в ее заблуждении на мой счет.

Алексей Филиппович

География никогда не была моим любимым предметом. Впрочем, и не стала после встречи с А. Ф. Не хочу ни в коем случае вменить это ему в вину.

Если я правильно помню, в школе бывали разные периоды, бывали периоды кабинетной системы, когда орды школьников на каждый урок перемещались из одного кабинета в другой, а преподаватели оставались на местах. Бывало и наоборот, что ученики сидели в своем классе, а учителя ходили между ними. Но кабинета географии это никогда не касалось. Там и только там всегда проходили уроки географии и никакие другие.

На окнах были черные занавески, и в конце урока А. Ф. всегда показывал фильм. Заранее он предупредил, что фильмы нужно конспектировать, но никто этого не делал. А я как раз решила быть оригинальной (хоть всегда была и остаюсь лентяйкой, как выше было упомянуто) и упрямо конспектировала все фильмы. Даже те, где не было текста, ну так я писала, что в голову придет, что-нибудь вроде: "В Нью-Йорке высокие дома и едят на улицах".

В конце года Филиппыч потребовал принести конспекты, не для отметки, а как зачет. Ни у кого, кроме меня, конспектов не было, и весь класс списывал с моих драных листков. У всех вышли приличные тетрадочки, и только у меня сшитые кое-как разрозненные листки. Но, как я уже говорила, отметки за это не ставили.

Тех, кто получал двойки, делили на три группы, тот, кто получил первую двойку, кажется, назывался новичок (может, путаю), получивший вторую переходил в профессионалы, а после третьей назывался "рецидивист". Делать контурные карты Филиппыч требовал только у них. Новичок должен был сделать контурную карту за последний урок, профессионал — за последний месяц, а рецидивист — за всю четверть.

С Филиппычем мы ездили в г. Жигули. Каждый, кто хотел, мог записаться. В виде подготовки к этому летнему лагерю мы каждую субботу ходили в поход на лыжах. С тех времен осталась незабываемая фраза: "Если поезд в двенадцать часов придет, едем на поезде, а если не придет, в девять часов уходим пешком".

В Жигулях было свободно. Жили на берегу Волги в лесочке. Каждый, кто доказал, что умеет плавать, т.е. проплыл 500 метров, мог купаться, когда хотел, а остальные только под присмотром. Каждая палатка дежурила один день, и на этот день дежурства должна была заготовить полкубометра дров. Где хотите, там и берите. Нам повезло, мы выловили из Волги довольно длинное дерево, которое почти и составило требуемый объем.

С тех дней остались смутные воспоминания о полуночных спорах у костра, о смысле жизни и поэзии. И темы споров и идеи были, наверное, глупыми, но с тех пор вот так нахально искренне о самых важных вещах уже я не спорила. С годами умнеешь, и иногда это мешает.

Анатолий Александрович

Об Анатолии Александровиче написано, мне кажется, так много, что трудно что-то добавить (честно говоря, и о других тоже).

Хотя было и кое-что личное, но очень мало: как он хвалил мои стихи, например. Не помню уже, кто ему показал, но, прочтя, поймал меня на лестнице и долго мне объяснял, чем они хороши. До сих пор не знаю, правда ли так считал или просто увидел что-то в потенциале... Урок уже давно начался, а мы все стояли, и он мне все втолковывал, а что, уже не помню.

С детства не привыкла принимать саму себя всерьез, может, и зря.

...Когда первая книжка о Школе уже вышла в свет, я все задумывалась: ну почему я не рассказала больше. Ведь на самом деле с Якобсоном меня связывала не только школа, но и общий круг. И встреч было очень много, и училась я у него русскому языку в частном порядке (безнадежно, но не Анатолия Александровича в этом вина). И вдруг оказывается: из всего, что связывает с ним, так трудно выбрать что-то; так трудно свести к небольшому рассказу...

Но кое-что, все-таки, добавлю. Постараюсь внести еще маленький осколок в большую мозаику, которую мы складываем кусочек к кусочку.

Якобсон очень быстро стал нам родным. Мне кажется, школа очень похожа на сцену, и каждый учитель что-то "играет", кто-то "строгого", кто-то "мудрого". Анатолий Александрович всегда оставался самим собой, — необыкновенно, пронзительно искренним. Во Второй школе это вообще намного чаше встречалось — честность и искренность учителей. Но Якобсон вообще производил впечатление человека без кожи. Его уроки, как будто совсем не были рассчитаны на публику, на аудиторию, иногда казалось, что он говорит с самим собой.

Неподдельная, еле сдерживаемая страстность, широкая ладонь, взлохмачивающая короткие волосы, чуть дрожащий от напряжения мощный голос. Он мог негодовать, но никогда ни на кого не злился. Он гремел, но потом улыбался так нежно и ласково.

Поразительным образом душа не может поверить в эту смерть, даже после стольких лет: так ярок в ней его образ.

Помню лекцию о Есенине, сложную, неоднозначную. И разгром стихотворения "Ты меня не любишь, не жалеешь..." Якобсон обрушивался на Есенина со всей присущей ему страстностью, долго говорил, как отвратительно ему это лицемерное мужское кокетство. А потом подпер голову рукой, улыбнулся и произнес: "А может быть, всё не так? Вот послушайте: «ты меня не любишь, не жалеешь..." И он прочел стихотворение так, что ничего пошлого и грубого в нем не осталось, только чистая грусть и жажда искренности и любви. И то и другое было правдой, и это так естественно и просто.

В нашем классе единственный год Якобсон преподавал литературу. Потом по литературе были только лекции, а он остался учителем истории — только. В этот год он придумал для нас совсем другую программу. Мы проходили Хемингуэя, Мопассана, Бабеля и Куприна. После его уроков иногда я понимала, что до этого почти не умела читать, так вдруг выпукло и ярко вдруг заиграли рассказы, которые и раньше были знакомы...

Нам надо было прочесть какое-то стихотворение по выбору и разобрать его. Помню, я прочла стихотворение Кедрина "Пирамиды". Я что-то сказала и по поводу, но очень мало успела произнести. Якобсон быстро меня перебил и всю оставшуюся часть урока говорил сам, о поэзии вообще — как способе пропустить мир через себя и об исторической поэзии в частности, как опрокинутой в себя истории. Так это было понятно и просто, что с этого момента только так я принимаю искусство.

Он устраивал диспуты, но никогда не оставался нейтральным. В сравнении двух переводов 66-го шескпировского сонета класс спорил с ним до хрипоты: всем нравился больше перевод номер один, а Якобсон отстаивал перевод номер два. То, что первый принадлежит Маршаку, а второй Пастернаку, мы поначалу не знали. Он спорил, метал молнии и громы, но никого не подавлял, вот ведь фокус.

Он был бескомпромиссным, но очень добрым и любил нас...

Я уже  мать и бабушка, и много раз в моей жизни слышала споры о воспитании: как можно воспитать, повлиять, направить? И всё больше прихожу к выводу, что никак не заставишь, никого не убедишь, а влияет только искренность и человечность, только тот, кто трогает твоё сердце.