Записки о Второй школе

  Виктор Тумаркин
ученик 1965–69 гг., 7–10 «А»

Вспоминая Школу

Не буду оригинален: 4 года во Второй школе (1965-69) считаю счастливым подарком судьбы, повлиявшим на всю мою последующую жизнь. Действительно, и круг друзей, и фундамент знаний, и основные навыки самостоятельной работы, и, прошу прощения за высокопарность, мировоззрение и нравственные ориентиры — все это формировалось в школе. Поэтому с радостью откликаюсь на призыв вспомнить это время.

Оценить значение Второй школы 60-х годов еще предстоит, и, наверное, лоскутки субъективных воспоминаний непосредственных участников — как учителей, так и учеников — помогут точнее воссоздать общую атмосферу школьной жизни. Жизни, которая, вопреки государственной идеологии, не признавала догматизма, а наоборот, способствовала развитию у учеников самостоятельного мышления, что для образовательного учреждения было тогда самой большой крамолой. Поразительно даже не то, что такая школа возникла в то время, а то, что она смогла просуществовать более десяти лет. Чего это стоило, знает, наверное, только Владимир Федорович Овчинников. Как интересно было бы почитать воспоминания нашего Шефа!

Хочу отметить в предисловии еще один момент: неоднократно приходилось слышать от учеников разных выпусков мнение, что расцвет школы пришелся именно на время их учебы. Впервые эту фразу я услышал, кажется в 1965 г. от ученика выпускного 11-го класса. На самом деле что-то было лучше в одни годы, что-то — в другие, какие-то процессы завершались, другие начинались, но общее направление выдерживалось вплоть до разгона школы в 1971 г. И что поразительно: ученикам, поступившим в 1970 г., хватило одного года этой атмосферы, чтобы стать второшкольниками. Сужу по своей сестре и ее классу.

К моменту начала этих записей я уже имел возможность прочитать замечательные мемуары Саши Крауза и воспоминания Симочки (Наташи Симонович). Попробую не повторяться, хотя пересечения велики. Однако и расхождений хватает. Разница в один класс даже при учебе в одно и то же время отразилась на срезах памяти. И, конечно, Наташа права: от субъективного взгляда не уйти, и себя в этих заметках окажется гораздо больше, чем хотелось бы. Насколько это интересно, не мне судить.

ПОСТУПЛЕНИЕ

В 1965 г. наша семья жила в заводском поселке рядом со станцией Тушино, между железной дорогой и Волоколамским шоссе. В конце 50-х поселок стали застраивать 5-этажками, еще не «хрущобами», а кирпичными домами с высокими потолками и раздельными санузлами. Отец, работавший в заводском КБ, получил отдельную квартиру в одном из новых домов и перевез семью из коммуналки на Патриарших прудах в город Тушино Московской области. Правда, было известно, что по окончании строительства окружной дороги все находящиеся внутри нее населенные пункты войдут в состав Москвы. Что и случилось в 1962 г. Но в поселке еще очень долго говорили «поехать в город», «съездить в Москву».

В 1-й класс меня водили в школу №3 в центре Тушино, а в 1960 г. в поселке открыли новую школу №16 (впоследствии получившую московский номер 824), куда я уже мог ходить сам. Школа была неважной. Хорошие учителя в ней не задерживались. По обрывкам фраз, долетавших от взрослых, это связывали с личностью директора школы Ковалевского. Правда, классная руководительница в 6-м классе у нас была замечательная, но это воспринималось как исключение. Общий уровень преподавания был весьма низкий. Помню, в 5-м классе на вопрос, не братья ли Лев Николаевич и Алексей Николаевич Толстые, лучшая в школе преподавательница литературы честно призналась, что не знает, но уточнит. И на следующем уроке сообщила, что нет, не братья.

Учеба давалась мне очень легко и не требовала никаких усилий. Рано научившись читать, я читал много и бессистемно, в основном современную «взрослую» литературу, замучив заводскую библиотекаршу, все время пытавшуюся подсунуть мне приключения. Коллекционирование марок расширило мои географические познания, а также общую эрудицию по части имен различных деятелей, так как я постоянно лазил в энциклопедический словарь, чтобы узнать, кто изображен на марке. В общем знания были обширные для своего возраста, но весьма поверхностные. Вдобавок к этому, я сочинял стихи и даже, по секрету от родителей, послал в 5-м классе в «Пионерскую правду» стихотворение с осуждением культа личности. Его почему-то не напечатали, но прислали вежливый ответ с предложением присылать стихи и дальше. Участвовал я и во всевозможных олимпиадах. Например, в 6-м классе — в устроенной в школе для 8-классников домашней олимпиаде по географии, один из вопросов которой был: «Назовите имеющиеся в Москве улицы — даты». Вооружившись справочником «Улицы Москвы» 1962 г., я скурпулезно все подсчитал и написал ответ типа «в Москве 24 Первомайских улицы, 22 улицы 8-го марта, 15 Октябрьских проспектов» и т.д. (во всех присоединенных к Москве городках улицы назывались одинаково, и переименовать их еще не успели). Хохоту на разборе было много. Участвовал я и в математических олимпиадах. В 6-м классе легко победил на школьной олимпиаде, на районной решил 2 задачи из 4-х, и этого хватило для дележа 1-го места, а на городской тоже решил 2 задачи, но этого уже ни для чего не хватило.

Однако, на моё счастье, в поселке нашелся школьник, выступивший на городской олимпиаде успешно. Как-то вечером папа пришел с работы и рассказал, что сын его сослуживца М. Г. Смоловича Толя, учившийся в 8-м классе, получил приглашение поступать в математическую школу. Набор идет в 7-9 классы. Отцу было интересно проверить мой уровень. Мне же было интересно все. Папа узнал у Смоловича координаты школы, я позвонил и выяснил время экзамена, и в назначенный день мы поехали. Предварительно по той же книге «Улицы Москвы» посмотрели, как добираться. Ближайшей станцией метро значилась «Академическя», правда, со звездочкой. Не вдаваясь в значение этой звездочки, мы доехали до «Академической», и оттуда шли пешком. Оказалось далеко. Но к началу экзамена все-таки успели.

Поступающих оказалось 9 человек. Пожилой преподаватель, внешне похожий на комика Луи де Фюнеса (как я потом узнал, это был Израиль Ефимович Сивашинский) рассадил нас в помещении комитета комсомола на 1-м этаже и выдал каждому по листочку с четырьмя задачами. Посмотрев на них, я понял, что у одной задачи просто не понимаю условия: что такое «разложить на множители» алгебраическое выражение, мы еще не проходили. Занялся остальными тремя. Одну удалось решить, но дальше дело не продвинулось. Тем временем Сивашинский начал проверять результаты. Решивших одну задачу он отправлял домой. Мне оставалось ждать своей участи. Отправив четверых, он добрался и до меня. Удостоверившись, что решена только одна задача, он спросил, не родственник ли я профессору мехмата Льву Абрамовичу Тумаркину, и, получив отрицательный ответ, сообщил, что я могу идти домой. Я медленно начал складывать свои вещи. Тем временем Сивашинский поинтересовался у оставшихся, как они выступили на математической олимпиаде, а поскольку я еще не успел уйти, он напоследок задал этот вопрос и мне. Я сообщил, что победил на школьной и районной олимпиадах, а на городской решил 2 задачи, и услышал в ответ: «Тогда подожди». Через несколько минут он объявил нам, чтобы мы приходили на следующий тур экзамена такого-то числа. Я так и не понял, что это был за экзамен, на котором не приняли ни одного человека, хотя, как мне показалось, среди нас был Саша Шокуров, впоследствии один из сильнейших математиков класса. Впрочем, я мог и ошибиться.

К следующему туру я уже готовился. Двоюродный брат, учившийся в математической 444-й школе, достал мне сборник задач повышенной трудности и я перерешал в нем все задачи для 6-го класса. Впоследствии выяснилось, что задачи на вступительном экзамене давались как раз из этого сборника, но 6-классникам они предлагались из раздела «для 7-го класса».

Второй тур, на который я уже поехал без сопровождения, проходил совсем в других условиях. Поступающих было много, экзаменаторов — тоже, нас рассадили в сдвоенной аудитории на 2-м этаже и выдали каждому по 6 задач. 3 задачи я решил быстро, а дальше не заладилось. Между тем, из разговоров принимавших ребят (это были старшеклассники или студенты, или и те, и другие) стало ясно, что для поступления требуется решить больше половины задач. Мне нужна была еще одна. И вроде бы она решалась, но довести ее до конца я никак не мог! В конце концов принимающий сжалился надо мной, поставил «плюс-минус», и сообщил, что я принят. Радостный, я полетел домой.

И тут до родителей дошло. Школа находилась на другом краю Москвы. Ехать до нее было почти полтора часа (автобусом до «Сокола», на метро, и снова на автобусе). Начались разговоры, стоит ли меня туда отпускать, которые я резко пресек, сообщив родителям, что вопрос не обсуждается. Впрочем, выяснилось, что, кроме меня, во Вторую школу из поселка поступили еще 3 человека — 8-классники Смолович и Петров и 7-классница Ира Шейнина (Саша Крауз пишет, что она проучилась недолго, но, по моему — не меньше года). Родители стали всерьез обсуждать между собой, не брать ли совместно такси, кажется, раз-другой мы так съездили, а потом спокойно добирались самостоятельно.

Вскоре мне пришло официальное сообщение о принятии в школу и приглашение к поездке на теплоходе. Поездку Саша описал, позволю себе лишь несколько дополнений. Конкурсы были разнообразные, и сам Дынкин принимал в них непосредственное участие. В частности, можно было попробовать обыграть его в крестики-нолики на бесконечной доске. Были конкурсы, связанные с настольными играми, например, «наклонная доска», где надо было рассчитать силу движения руки, конкурсы на эрудицию, где по строке стихотворения требовалось угадать автора. Запомнился смешной вопрос: «Назовите имена трех японских писателей, только, пожалуйста, не называйте Омара Хайяма, Булата Окуджаву и ...» (третье имя я не запомнил, наверное, оно мне ничего не говорило).

Каждый конкурс имел свою шкалу оценки в «тугриках». За набранные «тугрики» в ШУМе можно было купить популярные книжки по математике с автографами авторов, марки, ... в общем, все то, что туда добровольно приносили все желающие (впоследствии, учась в школе, мы сами приносили туда то, что не жалко). К сожалению, с уходом Дынкина ШУМ прекратил своё существование.

Расставание со старой школой должно было пройти спокойно. Учителя жалели о моем уходе, только вредный Ковалевский потребовал, чтобы я отработал практику на пришкольном участке. Во время этой практики я получил кирпичом по голове, противостолбнячная сыворотка, введенная в медсанчасти соседнего завода, вызвала сильнейшую аллергию, и часть лета я провалялся в постели.

А потом мы уехали отдыхать в Палангу, где я познакомился со своим ровесником Мариком Берковичем, который занимался в шахматном кружке московского Дворца пионеров у тренера Рошаля и уже имел 1-й взрослый разряд. Пока мы играли в пинг-понг, мои родители рассказывали родителям Марика, что их сын поступил в математическую школу.

СЕДЬМОЙ КЛАСС

Первым, кого я увидел 1-го сентября, придя в новую школу, был Марик. Оказалось, что его приняли без экзаменов буквально 2 дня назад. У школы с Дворцом пионеров были свои отношения, в частности, мы пользовались их стадионом для уроков физкультуры (год спустя, когда два новых ученика залезли на мачту стадиона, нас оттуда выгнали), в общем оказалось, что для поступления имеются и другие возможности, кроме экзамена и родства с будущими педагогами школы.

У Марика в толпе, скопившейся перед школой, оказались и другие знакомые, тоже шахматисты. Один из них, ученик выпускного класса, в разговоре все время сыпал цитатами, вопрошая после каждой: «Из кого?» Не получив ответа, он гордо называл автора. Впрочем, и фамилия у него оказалась — Гордин. Через год, будучи уже студентом, Володя пришел к нам в класс вести семинары по математике. Тут уж мы ему спуску не дали!

Неожиданности начались с первого дня. Оказалось, что мы — 7-классники — самые младшие в школе. Школа целиком состояла только из старших классов. В основном, 9-х — 11-х. В параллели были обозначения «Е», «Ж». 7-х классов оказалось 2, 8-х, кажется, 3. И те, и другие были набраны только что. В нашем 7 «А» набралось 39 человек. Из них 7 девочек. После того, как через несколько месяцев в классе появились Боря Фейгин и Саша Каменский, стало 41. Потом начался естественный отсев.

Другой неожиданностью стало то, что школа, в которую мы пришли, оказалась не математической. Точнее, не только математической. С каждым уроком мы узнавали, что пришли в школу с уклоном физическим, литературным, биологическим, и в довершение всего Владимир Иванович Корякин сообщил нам, что мы поступили в школу с физкультурным уклоном. Голова шла кругом.

Большинство учеников жили в окрестных районах, но было и достаточно ребят, ездивших через весь город. Из 7-классников в районе «Войковской» жил Юра Литвин, на «Водном стадионе» — Лева Рабинович, в центре Тушино — Оля Пивоварова, оказавшаяся племянницей моей первой учительницы в 3-й Тушинской школе, Васька Баронов обитал где-то в Лефортове. Кто-то ездил даже из-за города. В общем, ехали со всех сторон.

На конечных остановках 111 автобуса у метро «Площадь Свердлова» и 144 — у «Октябрьской» скапливались, пристраивались друг к другу в очередь. С приближением зимы выходить из дома приходилось в полной темноте, но и к этому быстро привыкли. Я научился добираться до школы за час пятнадцать минут с помощью «левых» автобусов, подвозивших прямо ко входу в метро «Сокол», или перепрыгиваний из автобуса в троллейбус или трамвай. А в метро — не только втискиваться в любой переполненный вагон, но и умудряться читать в нем.

По сути, 7-й класс ушел на знакомство — друг с другом, со школой. Мы все-таки были еще маленькими. Не все, конечно, но большинство.

Из учителей запомнились классная руководительница Любовь Анатольевна, возившая нас в усадьбу «Кусково», проводившая в классе различные диспуты, на которых мы устраивали гвалт, отстаивая свои мнения; математичка Александра Аркадьевна Этко, ставшая нашей классной в 8-м классе после ухода Любови Анатольевны, хороший учитель и хороший человек; добрейшая Ирина Абрамовна Чебоксарова, искренне желавшая научить нас такой замечательной науке, как биология, не понимавшая, почему мы не отвечаем на ее стремления взаимностью, и все время повторявшая: «Вы — мои дети». Управлять классом она не могла абсолютно.

К сожалению, не запомнил имя учительницы литературы. Она уступала тем, кто учил нас позднее, но благодаря году общения с ней, мы смогли поднять свой уровень до возможности контакта с лучшими педагогами. Наверное, если бы мы сразу попали к Раскольникову, ничего хорошего не получилось бы: и мы бы его не понимали, и ему с нами было бы скучно. Впрочем, я могу и ошибаться.

Как-то учительница предложила показать стихи школьных поэтов Константину Ваншенкину. Стихи в школе писали многие, но принесли только четверо: старшеклассники Володя Бусленко и Толя Левин, Юра Збарский и я. Через некоторое время Ваншенкин пришел в школу и устроил разбор полетов. Стихи моих соучеников он подробно разбирал, отмечая удачные и неудачные, по его мнению, места. В моих стихах обсуждать было нечего. Я сам признал, что они плохие, и Ваншенкин радостно с этим согласился, заметив только, что, судя по стихам, ожидал увидеть не 7-классника, а человека постарше. Конец этой истории таков: после опубликования следующей подборки стихов Ваншенкина в одном из журналов (кажется, в «Юности») Бусленко с негодованием утверждал, что Ваншенкин стащил у него рифму.

Наиболее колоритным из учителей был, разумеется, географ Алексей Филиппович Макеев. Написанное про него Сашей и Симочкой требует уточнений. Во-первых, в отношении контурных карт. Мне помнится, что при постоянном посещении уроков географии можно было вообще избежать мучений с ними. Пропустивший урок по уважительной причине обязан был принести карты за пропущенный урок. Прогульщик или схлопотавший двойку «новичок» обязан был сделать карты за все уроки от начала четверти, «профессионал» — полугодия, а «рецидивист» — всего учебного года. Из воспоминаний Крауза понятно, почему у него осталось ощущение, что карты приходилось «сдавать в немереных количествах». Память у Макеева была великолепная: когда однажды Литвин попытался сдать карту, которую задолго до этого уже сдавала Пивоварова, оба немедленно получили по двойке.

Во-вторых, хочется дополнить рассказ об учебных фильмах, которые он регулярно показывал. Оба сюжета связаны с его своеобразным чувством юмора. Знаменитые крылатые фразы Филиппыча — отдельная тема, но об этом лучше рассказать в связи с походами и поездками, а пока — о фильмах. Как-то он вытащил меня к доске для ответа по показанному на прошлом уроке фильму на тему «Климат Прибалтики». Сказав несколько слов, я тему исчерпал, однако почувствовал, что учителя это не устроило, и начал импровизировать: вспомнил минувшее лето в Паланге, привел цитату из Рождественского «Паланга — значит, идут дожди», и показал на карте, по какой дороге бежали на юг отдыхающие автомобилисты. Когда я замолчал, последовал вердикт Макеева: «За ответ — два, за артистизм — пять, итого — три с минусом». Контурных карт удалось избежать.

Другая история связана с содержанием фильмов. По укоренившейся традиции, в документальные и учебные фильмы регулярно вставляли кадры с партийными руководителями. А совсем недавно, в октябре 1964 г., власть в стране поменялась. Учебные фильмы с Брежневым появиться еще не успели, и на экране регулярно появлялся «дорогой Никита Сергеевич». При его появлении Макеев загораживал рукой изображение на экране. Зачем? Если это была установка сверху, то в нашей школе ее можно было игнорировать. А уж лично Филиппычу Хрущев вряд ли причинил зло. Скорее, наоборот. Тем не менее, загораживал. С легкой руки Юрки Збарского, появление на экране главы государства, пусть и бывшего, мы стали отмечать почтительным вставанием. Каждый раз, стоило мелькнуть знакомой фигуре, еще до руки Макеева раздавался грохот парт. Сначала Филиппыча это веселило, затем начало раздражать. Пресек он наши вставания следующим образом: когда я в очередной раз изобразил почтение опальному лидеру, раздался голос географа: «Тумаркин, сядь, а то я напишу тебе в дневнике «Беспричинно вскакивает». Класс грохнул, и больше уже никто не вставал.

Внешкольную математику в наших двух классах вел Олег Вячеславович Локуциевский. Мягкий, интеллигентнейший человек, он и лекции читал с поразительным обаянием, и общаться с ним было чрезвычайно интересно и приятно. То, что занятия со школьниками доставляют ему огромное удовольствие, нельзя было не заметить. В нашем классе учился его сын Витя (быстро получивший прозвище «Куцик» с ударением на первом слоге и принявший его; до сих пор в трубке время от времени раздается: «Привет! Это Куцик»). Не знаю, послужил ли приход сына в школу для Олега Вячеславовича, работавшего тогда в институте математики им. Стеклова, поводом к началу педагогической работы, или все так удачно совпало, но, выпустив нас и отдохнув год, они с Б. В. Шабатом в 1970 г. взяли новый поток. А пока Олег Вячеславович по ночам составлял программу нашего обучения. Занятия его проходили по лекционно-семинарской системе, что для нас тоже было в новинку. К семинарским занятиям Локуциевский привлек своего сослуживца Леонида Григорьевича Хазина, тоже очень приятного человека, обладавшего педагогическим даром.

Приведу эпизод, характеризующий, по-моему, чувство юмора и деликатность Олега Вячеславовича. Про родство с бывшим деканом мехмата меня спрашивали постоянно, но так, как это сделал Локуциевский... Как-то раз он спросил нас, каких известных людей по фамилии Серов мы знаем. Сразу назвали художника, вспомнили летчика. Дальше возникла пауза. «Композитор еще был» — подсказал Олег Вячеславович. И продолжил: «У нас в школе был ученик по фамилии Серов. Когда новый учитель приходил в класс, он обязательно спрашивал, не родственник ли ученик художнику, летчику, композитору. Дошло до урока физкультуры. Учитель идет по списку, добрался до Серова: «Серов, Серов. В Одессе бандит такой был. Ты ему не родственник?» И пока весь класс заходился от хохота, Локуциевский подошел ко мне и тихо спросил про Льва Абрамовича.

Удивительно, но школьного курса математики и курса Локуциевского нам было мало! Раз в неделю в помещении школы работала Вечерняя Математическая Школа (ВМШ), в которой преподавали студенты мехмата и старшеклассники. И уже учась во Второй школе, мы ходили на ВМШ, решали там задачи, участвовали в соревнованиях по решению задач. В группе, в которую ходили ученики нашего класса, преподавали студент Сережа Гельфанд, ученица выпускного класса Оля Дынкина.

Каждую четверть подводились итоги конкурса решения задач. Объявлялись премии — с I по IV. Большинство премий почему-то доставалось ученикам Второй школы. Выпускались сборники с решениями задач и списками лауреатов. Для одних ВМШ привносила в занятия математикой спортивный азарт, другим же было просто интересно решать задачи. В общем-то ВМШ была, наверное, предназначена для привлечения детей, интересующихся математикой, развития их способностей и, в конечном счете, отбора лучших для поступления в школу, как и произошло, например, с Симочкиным 8 «Б». Мы, уже отобранные, этому процессу только мешали, будучи в неравных условиях с учениками обычных школ и забирая большинство наград на конкурсах. Однако никто и никогда нам этого не говорил. И, если соблюдать точность, местоимение «мы» здесь не совсем корректно: я только один раз смог дотянуться до IV премии. А из моих одноклассников чаще всего отмечались Саша Шокуров, Андрей Зелевинский, Миша Гавриков, Юра Литвин, Володя Гурвич, Боря Фейгин, Саша Каменский.

Вообще переход дался нелегко. Если первые дни мы просто присматривались друг к другу, то примерно через месяц я ощутил пропасть между прошлой и новой жизнью. Раньше от меня не требовалось никаких усилий, я был отличником и считался одним из самых умных и эрудированных учеников, а здесь выяснилось, что знания мои ограничены, ум неглубок, эрудиция поверхностна, и если я хочу общаться с однокашниками на равных и представлять для них интерес, надо тянуться. Это ощущение не было связано с получаемыми отметками: то, что при более высоких требованиях отметки становятся хуже, было очевидной истиной и не требовало пояснений. Нет, это проявлялось в разговорах, интересах, обсуждениях животрепещущих тем. Надо было давить в себе теперь уже неправомочное стремление быть лидером и учиться, впитывать, анализировать. А информация для впитывания и анализа сыпалась со всех сторон.

Вскоре после начала занятий в школе повесили объявление о вечере поэта Наума Коржавина. Имя мне ни о чем не говорило. Занятый какими-то делами, я на вечер не пошел. Потом прочитал подборку стихов, вывешенную к вечеру на школьном стенде, и пожалел: стихи были интересные. Затем в школе состоялся вечер Григория Бакланова. Он рассказывал о событиях 30-х годов и отвечал на вопросы из зала. Я смело задал какой-то идиотский вопрос. У Бакланова глаза полезли на лоб: «Ребята! У вас в головах какая-то путаница». Разумеется, путаница была не во всех головах, а среди ее обладателей были и те, кто понимал это, и не выставлял ее на показ.

Мы были разные. В нашем классе наиболее умно выражался Боря Гнесин. При этом он мог поддержать разговор на любую тему: все равно понять его было сложно. Самыми взрослыми казались Юрка Збарский и Женя Юрченко, два антипода: Юрка — энергичный, постоянно откалывающий какие-то номера, заводящий класс, и Женя — медленный, рассудительный, говорящий не часто, веско и неторопливо, как бы пригвождая слова. В соседнем 7 «Б» лидером был Володя Гефтер.

Неудивительно, что именно Збарский и Гефтер стали выпускать литературные журналы. Юркин назывался «Красный треугольник», а Володя и Андрей Цатурян делали «Антиматематик». В «Антиматематике» стихи Юры Линца соседствовали со стихами Мандельштама (я впервые услышал это имя) и тщательно подобранными «Непричесанными мыслями» Ежи Леца («Окно в мир можно закрыть газетой», «Предположим, ты пробил головой стену. А что ты будешь делать в соседней камере?» и т.д.) Юрка долго уговаривал меня дать стихи для «Треугольника», наконец, я выдал ему две наспех написанные пародии на Кобзева и Асадова, он напечатал их и в том же номере под псевдонимом Джинджихия не оставил от них камня на камне.

Собственными силами устроили вечер поэзии. На отборе все, кто хотел, читали то, что знают, а организаторы отбирали стихи, которые их устраивали, и компоновали программу. Руководил этим процессом, кажется, Гефтер. Я лучше всего знал Светлова, но этот поэт оказался не востребован (или все-таки «Итальянец» подошел, за точность не ручаюсь). Помню, что из моего репертуара выбрали «Стихи о моем имени» Рождественского (при явной нелюбви к автору) и выкопанное мною из последнего «Дня поэзии» не менее патриотическое стихотворение о побеге сына «врага народа» из лагеря на фронт (автора забыл).

А еще появился театр. Юрка вовсю рекламировал Театр на Таганке, «Современник», мы стали бегать туда, «стрелять» лишние билеты, пересмотрели кучу спектаклей. На только что вышедший спектакль «Павшие и живые» мы с Юрой Литвиным позвали родителей, и нам удалось стрельнуть аж 8 билетов! Помню, какое ошеломляющее впечатление произвел на меня «Добрый человек из Сезуана». А на следующий день я попал на «10 дней, которые потрясли мир» и по контрасту абсолютно не воспринял спектакль. Со стороны наши «стреляния» билетов, наверное, воспринимались с удивлением. Однажды (уже в 8 классе) мы с Симочкой стреляли в Ленкоме (тогда там был Эфрос) на Булгаковского «Мольера», и я нарвался с вопросом о лишнем билетике на группу артистов, идущих на спектакль. Они предложили провести меня, но поскольку Симочка в этот момент стреляла с другой стороны от театра, пришлось отказаться. Тогда Ширвиндт не выдержал и спросил, почему я хочу попасть именно на этот спектакль. В ответ я не нашел ничего лучшего, чем нагло ответить, что все остальное интересное в Москве мы уже посмотрели.

Во второй половине года в школе появился человек по фамилии Парфенов (к сожалению, я не помню, кем он был) и стал проводить с нами занятия, заключавшиеся в разборе стихов Лорки.

Ну, и, конечно, ЛТК. В него меня тоже привел Юрка Збарский. Он периодически упоминал эту аббревиатуру в разговоре. Наконец, я не выдержал: «Что вы там делаете?» — «Приходи, узнаешь». Я пришел. И остался. ЛТК был особым миром внутри школы. Симочка права: мы застали его конец, но и конец был притягателен. И не только тем, что делалось на сцене, но и общением в зале, песнями, исполняемыми Бусленко и Збарским под гитару (Окуджава, Галич, Высоцкий, Анчаров...), выездными спектаклями. Я был младшим среди ЛТКовцев (ровесники Юрка и Симочка — не в счет: Юрка был гораздо взрослее, а Наташа училась на класс старше, что тоже накладывало отпечаток), но не ощущал этого. Меня быстро ввели на эпизодическую роль в спектакль «Ш в квадрате» (Шоу + Шекспир), с которым мы ездили выступать в другие школы. А основное время занимали репетиции нового спектакля по повести Анчарова «Теория невероятности». Сейчас мне уже трудно объяснить, почему для спектакля, оказавшегося последним в истории ЛТК, было выбрано именно это произведение. Но зонгов в спектакле было много, и исполняли их Бус и Юрка замечательно.

Помню шок, который испытала моя мама, придя на премьеру, когда открылся занавес, на сцене появился Бусленко и произнес первую реплику: «Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет». Она–то шла на спектакль школьного театра. А тут — такое. И даже не классика. А я забыл предупредить. Для нас все было естественно. Исаак Семенович Збарский, Юркин отец, создатель и бессменный руководитель ЛТК, притягивал своей энергией, каким-то внутренним обаянием. Интересно было смотреть, как он общается с актерами на сцене, как заводится, слушать его объяснения. Черный ЛТКовский свитер — униформа для спектаклей — много лет хранился у меня как реликвия.

СТАРШИЕ КЛАССЫ

В 8-й класс мы уже пришли старожилами и не самыми младшими. Выпуск 1966 г. был двойным, ушли сразу 10-е и 11-е классы, а набрали не только 7-е , но и 6-е. Да и ровесников прибавилось: появились вновь набранные 8 «В» и 8 «Г». По ряду предметов поменялись учителя, и мы сразу ощутили, что теперь за нас возьмутся всерьез. Математика осталась та же, а вот физика, литература, история...

Физике с 8-го по 10-й класс нас учила Валерия Александровна Тихомирова. Одна из самых молодых учителей в школе, преподавала она замечательно и при этом умело держала класс в руках, вроде бы, не прикладывая для этого никаких усилий. Все было очень естественно. Учителя иначе как «Лерочка» к ней не обращались, и мы между собой звали ее так же. При том, что тихим нравом класс не отличался, ни одной проделки на уроке физики я не помню. Не помню также, чтобы кто-нибудь плохо к ней относился. Вне зависимости от отметок, с которыми она не либеральничала.

Алеша Черноуцан, победивший в конце 10-го класса на международной физической олимпиаде, а ныне — автор многочисленных пособий по физике для школьников и студентов, руководитель физического направления в «Кванте» (где, кстати, Лерочка и работает) — любит, посмеиваясь, вспоминать, что за 9-й класс Валерия Александровна влепила ему тройку.

Она была классным руководителем у «Г-шников» и, кажется, знала все, что происходит в ее классе. С почтением относилась к Н. М. Сигаловскому. Вне уроков также была абсолютно естественна, легка в общении. Как-то в школу приехал с лекцией академик Н. Г. Басов. После лекции несколько учеников подошли к ней: «Валерия Александровна, мы что-то ничего не поняли». «Да я тоже мало что поняла», — призналась Лерочка.

Ее класс, сильно поредевший (из всей параллели в нем больше всего народу уехало за границу), встречается ежегодно, и почти всегда она участвует в этих встречах.

Русскому и литературе 8-е классы стал учить Феликс Александрович Раскольников. С его приходом у нас началась совсем другая литература. Чтобы познакомиться с классом, на первом уроке он попросил всех составить список книг, прочитанных за лето, и пометить каждую плюсами по пятибалльной шкале в зависимости от того, насколько понравилась книга. Проанализировав полученные списки, он каждому выдал индивидуальную тему для домашнего сочинения.

Я написал длиннющий перечень всякой ерунды, из которого он выудил чуть ли не единственную книгу, имеющую отношение к литературе, — посмертный сборник Светлова «Охотничий домик» — и сформулировал тему: «За что я люблю стихи Светлова». Написав все, что я знал про поэта, с многочисленными цитатами, я получил пятерку (одну из немногих за два года учебы у Раскольникова) со следующей рецензией рядом с отметкой: «ты много написал о Светлове как о человеке, и почти ничего — как о поэте».

С самого начала Раскольников начал учить нас отличать хорошую литературу от плохой, разбираться в авторских замыслах и методах их воплощения. При этом он старался не навязывать свое мнение, а развивать у учеников собственные аналитические способности.

Как правило, урок проходил по следующему сценарию: Феликс Александрович формулировал тему для обсуждения, после чего начиналась дискуссия, которой он управлял, предоставляя слово тому или иному ученику, причем не только тем, кто тянул руки, но и тем, кого он хотел «расшевелить». В конце обсуждения он подводил итоги и только тогда высказывал собственную точку зрения по обсуждаемому вопросу.

При этом он требовал не только аргументированных ответов, но и умения грамотно изложить свои мысли. Похвалив меня за соображения по поводу образа Софьи из «Горя от ума» и сообщив, что точно такого же мнения придерживается академик Нечкина, Раскольников в завершение развел руками: «Но язык!..», и поставил за ответ три.

Как-то он попросил нас со Збарским задержаться после урока, и когда в классе никого не осталось, спросил: «Почему у меня сильные ученики получают тройки?» Что мы могли ему ответить? Зачастую свое неумение проанализировать тему мы оправдывали некорректностью поставленного вопроса, считая, что нельзя все разложить по полочкам и есть вещи, которые можно только прочувствовать, а объяснения невозможны. А потом оказывалось, что существуют простые четкие объяснения, только мы до них не додумались.

Тем не менее, ощущение излишнего рационализма за счет эмоционального восприятия усиливалось, Раскольникова пародировали: «Раскройте образ топора в романе Достоевского «Преступление и наказание». Сколько же крови мы ему попортили! До сих пор стыдно. А он, как мог, продолжал нас образовывать: целый урок читал стихи Самойлова, уговаривал не пропустить выступление в школе Валентина Непомнящего: «Он лучше всех в Москве читает Пушкина». Пошли, убедились: действительно, потрясающе, как бы изнутри стиха. И потом, когда Непомнящий в течение двух лет регулярно выступал в школе, с удовольствием приходили его слушать, в том числе и после выпуска.

На последнем родительском собрании в 8-м классе Раскольников раздал огромный, на несколько страниц, список литературы, которую требовалось прочитать за лето. На возмущенные возгласы, что детям надо отдыхать, что это слишком много, он ответил: «Что я могу поделать, если они до сих пор этого не прочли?!».

Отношение к Раскольникову было разным. В классе «Г» его не любили: считали, что он третирует старосту класса Сашу Кулакова, решив, что Сашу ничто, кроме математики, не интересует (это абсолютно не соответствовало действительности). У нас в классе были ребята, которые занимались только математикой, однако я не припомню, чтобы Феликс Александрович над кем-то издевался. Хотя мог прочитать перед классом курьезные места из сочинений с указанием авторов. Марик Беркович, ушедший из школы после 8-го класса, утверждал, что ушел не из-за математики, а именно из-за Раскольникова. Но скорее, дело было в том, что не удавалось сочетать серьезные занятия шахматами с учебой во Второй школе и предпочтение было отдано шахматам.

Сочинения мы писали раскрепощенно, свободно излагая все, что придет в голову. Это переносилось и на литературные олимпиады, в которых мы участвовали. В 8-м классе на районной олимпиаде нам не понравилась тема, предложенная организаторами (то ли слишком «детская», то ли примитивная), что мы и выразили вслух. Реакция организаторов была неожиданной: нам предложили каждому писать, о чем хочет. Выпустив джинна из бутылки, пока мы писали, они хватались за головы: кто мог предположить, что 8-классники захотят анализировать Камю. Я, впрочем, писал «всего лишь» о Павле Когане, которым тогда бредил. Зато по окончании олимпиады те же организаторы были очень довольны своим решением: уровень работ оказался гораздо выше, чем обычно.

В 9-м классе на районной олимпиаде предложили для разбора повесть Алексина «А тем временем где-то...». Повесть показалась мне моралистской, фальшивой, о чем я и написал, обвинив автора в том, что он не доверяет читателю. Работу оценили II премией, написав в рецензии «не боится критиковать произведение, предложенное на олимпиаде». А у меня и в мыслях не было каких-то запретов. Мы привыкли писать, что думаем.

Но дальше случился конфуз. На городской олимпиаде потребовалось сравнить стихи о полете в космос Твардовского и Мартынова. Оба стихотворения мне не понравились, и я бодро их раздолбал, отметив, что у Мартынова хотя бы ритмика соответствует описываемому событию. Разбирая на уроке результаты олимпиады, Раскольников назвал мою работу самой плохой. «Как же ты не увидел, — расстроенно говорил он — что стихи Твардовского та-лант-ли-вые», и в доказательство читал строфы стихотворения.

В 1968 г. в школу пришел Виктор Исаакович Камянов, и Раскольников отдал ему два, по его мнению, самых сильных класса — «А» и «Д» (в 9-й были набраны еще 2 класса). Мы смогли сравнить методы обучения двух преподавателей, и некоторые наши девочки, сразу расставив точки над i, демонстративно бегали на уроки литературы к Раскольникову в другие классы.

Уйдя из школы через год после разгона, Феликс Александрович начал работать в 45-й школе, однако, по рассказам, вынужден был уйти оттуда, отказавшись поставить «нужную» отметку чьей-то дочке. В 1979 г., на шестом десятке, он уехал с семьей в Канаду, где в буквальном смысле начал с нуля, с работы, далекой от литературы. На его проводы собралось много бывших учеников. Сейчас он профессор-русист в Мичиганском университете в США.

Сменивший Раскольникова в 10-м классе Камянов, человек ироничный и язвительный, своих пристрастий не скрывал. Будучи погруженным в современную литературную жизнь, он давал хлесткие оценки различным советским писателям. Уроки его были интересными, однако, в отличие от Раскольникова, он все-таки подавлял учеников своим мнением. Если с Феликсом Александровичем можно было спорить, то здесь это не очень-то поощрялось. Какой-нибудь язвительной репликой он мог осадить спорщика так, что продолжать не хотелось.

Камянов вел в школе два факультатива: о русской поэзии Серебряного века (в виде лекций) и о современной литературе, где школьники обсуждали выбранные им произведения. Оба факультатива собирали аудиторию (конечно, не сравнимую с лекциями Якобсона).

Помню забавный эпизод: обсуждался только что вышедший фильм «Доживем до понедельника» (на «современном» факультативе говорили и о кино). Я не успел посмотреть фильм заранее, и, собрав компанию, отправился в кино с последних уроков. Когда мы пришли после просмотра, факультатив уже заканчивался. Увидев ворвавшихся в класс школьников, Камянов поразился, откуда мы взялись так поздно. Мы объяснили, что прямо с обсуждаемого фильма. Тогда нас попросили поделиться свежими впечатлениями. Переполненные эмоциями, мы только и смогли сказать: «Добрый фильм», что, судя по всему, прозвучало вразрез с завершавшейся дискуссией, итог которой был подведен примерно такими словами: «Фильм весьма упрощенный, и такому педагогу, как Анатолий Александрович, в нем просто не нашлось бы места».

Анатолия Александровича Якобсона в школе к тому времени уже не было. Нам посчастливилось учиться у него почти 2 года. Еще в конце 7-го класса мы с завистью слушали рассказы 8-классников о том, что свободную программу по литературе в их классе он заполняет Буниным, Бабелем, Мопассаном (впрочем, по слухам, некоторые обеспокоенные родители жаловались по этому поводу в РОНО). У нас он с 8-го класса преподавал историю. Крауз цитирует песню Фрейдкина, мне же ближе строки Давида Самойлова из стихотворения «Прощание», написанного на смерть Якобсона:

Своей нечесаной башкой,
В шапчонке чисто бунтовской,
Он вламывался со строкой
Заместо клича —
В застолье, и с налета — в спор,
И доводам наперекор
Напропалую пер, в прибор
Окурки тыча.

Одежде значения не придавал, мог прийти на урок в лыжных ботинках.

Занятия Якобсон вел по лекционно-семинарской системе (до него нам так преподавали только высшую математику). Школьная программа его абсолютно не стесняла. Он делил курс на темы, заслуживающие внимания, и второстепенные. Про последние говорил: «Это посмотрите в учебнике», и никогда не спрашивал. Тому же, что, по его мнению, представляло интерес, он отводил много времени и на лекциях, и на семинарах. И история партии становилась интереснейшей и поучительной, когда он рассказывал про различные группировки и разногласия между ними. Тут уж учебником не пахло! Действительно, в каком учебнике можно было, например, прочитать в 1968 г. о роли Троцкого в Октябрьском перевороте?!

Сталкиваясь с непониманием того, что он объясняет, Якобсон начинал нервничать. Прочитав лекцию по общественно-политическим формациям и устроив опрос на семинаре, он быстро убедился, что никто ничего не понял. Ученики выходили к доске, несли чушь, не к месту вставляя слова «базис» и «надстройка», и получали колы. Всё более возбуждаясь от ответа к ответу, Анатолий Александрович в конце концов не выдержал: «Кто еще хоть раз произнесет слово «базис», сразу получит кол!» Следующий отвечающий отнесся к угрозе серьезно, всячески пытался обойти запретное слово, но, в конце концов, потерял бдительность, произнес «ба...» и замолчал обескураженный. После непродолжительной паузы Якобсон безнадежно махнул рукой: «Садись, кол». Впрочем, остыв, он всегда упрекал себя за несдержанность, искал причину непонимания в собственных промахах. И исправлял колы на четверки.

На первом часе двухчасовой лекции, говоря о чем-то, он упомянул австралийские фунты. Боря Гнесин поправил: «Не фунты, а доллары». — «Фунты у них». — «Нет, доллары». — «Фунты!» — «Доллары!». Якобсон завелся: спор не по существу, время лекции уходит, да и ученик несет чушь. И последовало убийственное: «Не вякай!» Боря обиделся и замолчал. Лекция продолжилась. После перемены Якобсон появился обескураженный: «Я тут на перемене дозвонился (!!!), навел справки, оказывается эти австралийцы месяц назад перешли на доллары, продались американцам». И извинился перед Гнесиным.

На уроке он мог ни с того, ни с сего залиться смехом и тут же сообщить классу только что вспомнившуюся забавную историю или анекдот. Обнаружив в классе ботинок на люстре, заметил: «Какая у вас убогая фантазия», и рассказал несколько историй из своей школьной жизни. Про ученика, плохо отвечавшего на уроке, говорил с удивлением: «Вроде ведь не дурак. Стихи пишет». По отношению к профессиональным литераторам это не было критерием. Поразительное добродушие сочеталось в нем с каскадом уничижающей желчи в адрес тупых и лицемерных оппонентов. Его язвительная реакция была неожиданна и экспансивна. На вечере Самойлова в ЦДЛ чтец Смоленский забыл слово «льстец» и прочитал: «Был старик Державин...(пауза)...и скаред». Тут же по залу пронесся громкий шепот Якобсона: «Был старик Державин блядь и скаред».

Стараясь как можно больше передать ученикам, он в то же время не желал играть роль няньки — администратора. Когда заболела и ушла из школы Александра Аркадьевна, его назначили у нас классным руководителем. Возликовавших учеников он осадил при первом же появлении в новой должности. Смысл его обращения к классу сводился к следующему: пожалуйста, не делайте ничего такого, что требовало бы административного вмешательства, а я вас тоже трогать не буду. Он просил, чтобы его освободили от этой миссии.

На свою бешеную популярность в школе реагировал с некоторым смущением: «Я одинаково не гожусь ни на роль вождя, ни на роль балерины». Внимательно относился к школьным поэтам. Наташа вспомнила, как хвалил ее стихи. У меня есть свой эпизод. В 9-м классе я поместил в школьной газете большую подборку, где было типично юношеское стихотворение об одиночестве, необходимости быть нужным людям. Вероятно, Якобсон почувствовал в нем тревогу. Он остановил меня перед уроком и долго говорил что-то ободряющее, приводил в пример стихи на ту же тему своего школьного друга (может, это были его стихи?). Не помню уже, что он говорил, помню только напор. А также начало и конец стихотворения:

Несчастье принесла зима:
Мой старый друг сошел с ума.
...............................
Несчастье принесла зима:
Я скоро сам сойду с ума.

20 апреля 1968 г. мы с Олей Пивоваровой заспорили на лестничной площадке на животрепещущую тему: когда родился Гитлер — 20-го или 21-го. Не убедив друг друга, начали спрашивать проходящих мимо. И спускающийся по лестнице Сережа Розеноер произнес: «Когда родился Гитлер, я не знаю, а вот 30 апреля — день рождения Якобсона». Новость ошеломила (не прошло еще и месяца с момента ухода Якобсона из школы, и его отсутствие ощущалось особенно остро), ею тут же поделились с окружающими, и по всей школе начался сбор денег на подарок. Идею подарка предложил, кажется, Санька Даниэль, и в день рождения растроганный Якобсон получил пишущую машинку.

О его лекциях о русской поэзии их месте в жизни школы говорилось и писалось много. Мне хотелось бы добавить несколько слов о зрительном восприятии этих лекций. Якобсон выходил на сцену с книгами, переполненными закладками, и начинал говорить и читать. Сразу же складывалось впечатление, что он и поэт находятся по одну сторону некоей условной черты, а мы — по другую. При тщательной подготовке лекция была импровизацией. Он жил в той поэзии, о которой рассказывал, время от времени только заглядывая в свои записи, чтобы ничего не упустить.

Нервное напряжение его во время лекций было огромно. Жадные затяжки постоянной сигареты, мучительный выбор самых нужных слов (его косноязычие, долгое «э», бросающиеся в глаза при записи с магнитофона на бумагу, совершенно не ощущались залом). Казалось, лекция была натянутой струной, готовой вот-вот оборваться от любого постороннего вмешательства.

О правозащитной деятельности Якобсона говорить не буду. Я узнал о ней много позже. Да и написано достаточно.

После ухода Александры Аркадьевны элементарную математику у нас стал вести Сивашинский. Блестящий методист, он занимался тем, что подбирал нам задачи для решения, считая, что теорию ученики математической школы в состоянии освоить сами. Однако, если надо было провести показательный урок, Израиль Ефимович выходил к доске и объяснял что-нибудь про функции и графики. Он был беззлобным, все время обращался к нам «деточки», девочкам говорил: «Дай тебе бог здоровья и хорошего мужа». А мы над ним подшучивали.

Как-то Сергей Недоспасов сказал: «Спорим, что Сивашинский химфак кончал». Ему не поверили: «Да брось ты, что за чепуху несешь!» — «Не верите, давайте у него самого спросим». Пришел Сивашинский, начался урок, и кто-то спросил: «Израиль Ефимович, а вы какой ВУЗ кончали?» Сивашинский распрямил плечи и гордо произнес: «Я, деточки, закончил физико-математическое отделение Киевского государственного университета». Возникла пауза, и в наступившей тишине раздался голос Недоспасова: «Ну вот, я же говорил, что он химфак кончал!»

Иногда Сивашинский выдавал кому-нибудь из учеников деньги и посылал в универмаг «Москва» купить ему два «Беломора» и спички. Как-то мы гуляли на перемене по универмагу и поняли, что опаздываем на математику. Решение созрело мгновенно. Больше мы не торопились, и на уроке появились ближе к середине. Не успел Израиль Ефимович раскрыть рот от возмущения, как мы спокойно положили ему на стол два «Беломора» и спички и прошествовали на свои места.

О его таланте репетитора ходили легенды. Говорили, что он может подготовить к поступлению на мехмат кого угодно. Смеялись, что во время занятий у него сидит по группе в каждой комнате и на кухне. Не знаю, не проверял. А вот информацию о задачах, составляемых школьниками, могу подтвердить. В конце 9-го класса он задал каждому из нас составить какое-то количество стереометрических задач на сечение. Я, как и некоторые другие, не успел сделать это до конца учебного года и получил задание на лето. Считая, что речь идет о развитии навыка решать стереометрические задачи, во время летнего отдыха в Эстонии я ежедневно рассекал произвольным образом призмы и конусы и рассчитывал площади получившихся поверхностей. В сентябре я честно сдал Сивашинскому составленные задачи. Почему-то миллионы под корнями в ответе его не устроили. Такие задачи для книги не подходили.

Когда вышло 2-е издание его книги «Функции и графики», он раздавал автографы на купленных учениками экземплярах. У меня имелось 1-е издание, и я подсунул его. Уже занеся ручку для надписи, в последний момент Сивашинский заметил подлог и с негодованием отбросил книгу в сторону. Впрочем, одна книга с его автографом у меня сохранилась. Надпись связана с моей общественной деятельностью и звучит так: «Дорогому Витеньке! Первая обязанность ученика школы — учеба! Это надо тебе твердо знать! 17/I 1969 от автора». И добавление через несколько дней в мой день рождения: «Еще надо знать, что отношение к делу должно быть прямо пропорционально возрасту, а потому поздравляю тебя с днем рождения. В этот день солнце особенно ярко светило».

Пожалуй, пора остановиться в перечислении. Добрые впечатления остались об «англичанах» Игоре Яковлевиче Вайле и Алле Ивановне Дауровой (нашем последнем классном руководителе), «химичке» Галине Павловне Кушнер, которой я не успел ответить на выпускном экзамене (увидев, что еще хуже меня знающий химию Куцик может достаться Круковской, она бросилась его спасать, а я получил единственную тройку в аттестат, не сумев достойно ответить Круке на вопрос: «Применение этилового спирта»), «историчке» Людмиле Петровне Вахуриной, «физкультурниках» Владимире Ивановиче Корякине и Инге Анатольевне Шалевич. Илья Азарьевич Верба (мы его звали Илья Азарович), сменивший Якобсона, вспоминается без добрых чувств. Ира Калюжная все время приговаривала: «Вот выучусь, стану хирургом и зарежу Илью Азаровича». Ему повезло: она стала не хирургом, а издателем и редактором журнала «Главный врач».

С некоторыми учителями довелось столкнуться в учебном процессе только на экзаменах. Александр Владимирович Музылев на устном экзамене по русскому языку в 8-м классе заставил меня расставить знаки препинания в своем любимом примере:

Сбил, смастерил — вот колесо;
Сел да поехал — вот хорошо;
Оглянулся назад: одни палки торчат.

Я расставил, но не сумел объяснить двоеточие, и получил трояк. Рассказывают, что когда он работал уже в 16-й школе, кто-то из учеников в этом примере написал слово «назад» раздельно.

Зоя Александровна Блюмина принимала у меня экзамен дважды. На экзамене по литературе она удивилась, что я не читал какую-то статью в последнем номере одного из толстых журналов, а на экзамене по обществоведению задала вопрос об альтернативных формах волеизъявления, и, видя мое замешательство, сказала в никуда: «Ну да! Откуда же им знать про референдумы...». Шел 1969 год.

Навсегда врезалась в память стоящая в дверях секретарской грозная фигура Шефа. Казалось, ничто не может скрыться от его пристального взгляда. На вечере Владимира Федоровича в Доме учителя все выступающие бывшие ученики рассказывали, как боялись его. Да, боялись. Но поразительно, нелюбви не было ни у кого. Ибо все знали: своим существованием школа обязана именно ему. Откуда знали? Из реплик учителей, собственным чутьем догадывались, но знали. И воспринимали его и школу нераздельно, как единое целое. А он защищал свое детище, как мог: и выбегал на улицу, кулаками спасая школьников от окрестных хулиганов, и в не видимых нами кабинетах, и отбиваясь от многочисленных комиссий, постоянно мучивших школу. В том числе и от снобизма, чувства избранности, которое легко могло поразить учеников. Как-то ему показалось, что я не поздоровался с уборщицей, и он сурово отчитал меня. Было дико обидно (на самом-то деле поздоровался), но зла на Шефа не было: понимал, чего он добивается.

Кстати, о комиссиях. Запомнились два курьезных эпизода. Как-то один из членов комиссии отвел в сторону Андрея Цатуряна и долго ему что-то внушал. На обеспокоенный вопрос, что случилось, Цатик ответил, что его стыдили за отрыв от корней, незнание армянского языка. В другой раз член комиссии спросил у меня, где здесь туалет. Я удивленно показал ему на дверь, недалеко от которой мы стояли. Ответ его не устроил. Я не мог понять, чего ему надо, пока он мне не объяснил: он искал отдельный туалет для учителей.

< P ALIGN="JUSTIFY">В школе не было ничего отдельного. учителя и ученики составляли единую общность, в которой всем было интересно жить, и не только ученикам, но и учителям тоже. Косвенное подтверждение этому я получил много лет спустя, когда мой сын поступил в 57-ю школу и попал в класс к работавшей там Зое Александровне. Блюмина жаловалась: «математики стали какие-то неинтересные. Разъехались все умные что ли?». Через полгода она бросила этот класс. Ей было скучно.

И еще одна деталь. Во Второй школе не было двойных стандартов, по правилам которых жила страна. Здесь все могли говорить открытым текстом то, что думают. И говорили. Ученики имели право выражать свои мнения. А учителя выслушивали эти мнения. Иногда соглашались. А иногда — нет. Наиболее серьезный конфликт возник у нас в середине 9-го класса, когда встал вопрос о переформировании. Вернусь чуть назад.

Высшую математику в 8 «В» и «Г» вел известный профессор Борис Владимирович Шабат. В 9-м они с Локуциевским стали совместно преподавать во всех четырех классах и вскоре пришли к выводу, что часть учеников не соответствуют уровню и задерживают обучение остальных. Поэтому было решено по результатам экзаменов за первое полугодие провести пересортировку, собрав всех слабых в математическом отношении учеников в один класс. Как только это стало известно, началось брожение. Поток бурно протестовал. Были гневные статьи в школьной газете, походы в администрацию с призывом оставить все как есть. Администрация дала выплеснуть пар, после чего мягко объяснила, что понимает позицию учеников, но, к сожалению, сейчас уже изменить ничего нельзя, однако на будущее выводы сделаны, и больше таких перетрубаций не будет. Кажется, слукавила. Но об этом пусть рассказывают следующие потоки.

У нас же изменения больше всего коснулись классов «А» и «Б». Из «Б» сделали «слабый» класс, большинство «сильных» учеников из «Б» перевели в «А», который в результате переполнился, несколько человек перевели в «В». Локуциевский и Шабат оставили себе три класса, к работе с «Б» попытались привлечь историка математики профессора Б. А. Розенфельда, чья дочь оказалась в этом классе, но из этого ничего не вышло. Кто в результате преподавал в «Б», я не помню.

Вспоминать можно долго. И события, и людей. Только потяни за ниточку... Возникают Валера Храпов, которому было поручено работать с пионерами и который представился: «Храпов Валерий Евгеньевич, 2-й полусредний», курьезный ответ Гордина на вопрос, какие поэты ему нравятся: «Я люблю полусоветского поэта Марину Цветаеву и антисоветского поэта Николая Гумилева», проделки Збарского и Недоспасова, спортивные баталии в шахматах, баскетболе, футболе и т.д., и т.п.

Есть еще несколько тем, без освещения которых мой рассказ был бы неполным.

ПОХОДЫ И ПОЕЗДКИ

В школе существовали давние туристские традиции. Кроме ежегодных слетов, о которых упоминает Саша Крауз (на моей памяти они происходили в Зюзинском лесопарке, еще не окруженном спальными районами), были многочисленные походы по Подмосковью, летние и зимние лагеря. Большинство их связано с именем Алексея Филипповича Макеева. Неутомимый энтузиаст, он ежегодно вывозил школьников летом в Жигули, а походы по Подмосковью в течение года рассматривал как подготовку к летнему лагерю.

Были и другие поездки: Юрка Збарский рассказывал, как Исаак Семенович возил свой класс в Таллин, зимой 1968 г. поездкой в Горьковскую область руководил Музылев (об этом — ниже), но основная заслуга принадлежит все-таки Макееву.

Он имел удостоверения инструктора по туризму и плаванию и смеялся: «Таких двойных инструкторов у нас в стране меньше, чем министров». В подмосковных походах и выездах в Жигули участвовала также жена Макеева Галина Ивановна — преподаватель литературы школы №5 у Выставочного переулка — со своими учениками.

Поездка в Жигули в июне 1966 г. была замечательная. Сначала мы плыли до Куйбышева от Речного вокзала на рейсовом теплоходе, во время стоянок совершая набеги на прибрежные города. Потом устроили палаточный лагерь в часе езды от Куйбышева вверх по течению Волги, рядом с маленькой пристанью для катеров Гаврилова Поляна. Недалеко от пристани располагался сумасшедший дом, поэтому в Куйбышеве название Гаврилова Поляна звучало так же, как у нас — Белые Столбы. Зная это, мы во время поездок в Куйбышев на катере за продуктами на постоянные вопросы местных жителей: «Откуда вы, ребятки?» — гордо отвечали: «Из Гавриловой Поляны», и ждали реакции. Местные улыбались шутке и не верили.

Палаточный лагерь стоял в лесу, прямо над берегом Волги. Погода была хорошая, мы много купались. Филиппыч обозначил зону для купания и пристально за нами наблюдал. Не умеющих плавать он пытался научить, при этом плыть заставлял против течения. Устраивал соревнования по плаванию с обязательным участием: не умеющие плавать должны были семенить вдоль берега по пояс в воде. Скептически относился к нашим потугам ловить рыбу. Потом достал где-то лодку, уплыл на ней и вернулся гордый с огромной щукой. Поиски дров и мытье котлов не запомнились, а посиделки у костра случались ежевечерне. Содержание их я, как и Симочка, уже не помню. Немножко раздражала страсть Филиппыча устраивать общие собрания, конкурсы художественной самодеятельности с обязательным присутствием, но это были мелочи. Уезжали в надежде вернуться через год. Возвращались поездом.

В следующем году опять ходили в подмосковные походы (Симочка ошиблась — не по субботам, а по воскресеньям: по субботам мы учились), готовились к новой поездке. С какого-то момента с нами стал выбираться за город Якобсон. Вроде бы он тоже собирался ехать в Жигули. Пара Филиппыч и Якобсон выглядела весьма странно: очень уж они были разными, однако обаяние Анатолия Александровича, видимо, распространялось и на Макеева, любившего отпускать едкие шуточки по поводу интеллигенции.

Из подмосковных походов запомнилось несколько случаев. Первый произошел, кажется, еще до Жигулей. Как я уже писал, Филлипыч очень любил устраивать собрания. Однажды перед обедом, когда над костром уже варилась лапша, он решил обсудить какие-то организационные моменты. Народ успел расслабиться на привале и собирался неохотно. Недоспасов играл на гитаре, кто-то трепался, кто-то отошел. Наконец Макееву удалось всех собрать и установить тишину. И только он собрался начать говорить, как в полной тишине раздался звук струны. То ли у Спаса сорвалась рука, то ли он случайно задел струну, то ли не рассчитал эффект своего осознанного поступка, но реакция была молниеносной: Филиппыч подскочил к нему, выхватил гитару, замахнулся (Спас едва увернулся), поискал глазами, схватил валявшийся кол, проткнул им гитару и бросил в костер. Из задетого котелка полилась лапша. Все оцепенели. Стоявшая неподалеку Симочка осторожно отодвинула гитару от костра и попыталась выдернуть кол. Макеев подбежал к ней, схватил гитару, замахнулся теперь уже на Симочку и с криком «Заступничков туда же!» снова бросил гитару в костер. Гитара была обыкновенная, но чужая. Кажется, Збарский взял ее у 8-классницы Иры Поповой. Продолжения у этой истории были следующие: Недоспасов периодически на уроках географии во время разглагольствований Макеева громким шепотом (так, чтобы слышал класс, но не слышал Филиппыч) произносил: «А гитарку-то отдай!» А Макеев на последовавший однажды вопрос «Можно ли взять в поход гитару?» ответил: «Берите, но имейте в виду, что в прошлом году я сломал гитару, инкрустированную серебром».

Следующие истории случились уже в походах с Якобсоном. Первая связана со мной лично. В одном из походов Макеев решил устроить очередной концерт художественной самодеятельности. Среди прочих номеров он потребовал, чтобы я читал стихи. Я всегда любил это занятие и с удовольствием читал, но здесь была одна особенность: Филиппыч заставлял присутствовать на этих концертах всех участников похода без исключения и вне зависимости от их желания. Участие в подобных концертах осточертело мне еще в Жигулях: не очень приятно, когда часть людей сидит по принуждению и не только не слушает, но и разговаривает, мешая исполнителю. Я категорически отказался. Возникла перебранка: он требовал, я отказывался. Не понимающий, что происходит, Якобсон решил вмешаться. Он искренне не понимал, почему я отказываюсь. Аргументация его была примерно такова: «Ну, когда я читаю, меня же слушают». Не помню, чем закончилась та история, но параллель между лекциями Якобсона и самодеятельностью Филиппыча в памяти отложилась.

Другая история снова связана с необузданным нравом Макеева. Как-то в походе один из учеников Галины Ивановны совершил мелкую пакость, которая вывела Филиппыча из себя. Он схватил попавшуюся под руки дубину и погнался за нарушителем. Настиг он его быстро, занес дубину и уже собирался огреть ею, как раздался негромкий предостерегающий возглас Якобсона: «Филип-пыч! Филип-пыч!» Бешеный Макеев застыл на месте, затем бросил дубину и, улыбаясь, повернулся к Якобсону: «Эх, Толя! Поживем мы вместе месяц в Жигулях, я ведь и стихи читать начну». Как тут было не добавить: «А вы, Анатолий Александрович, возьметесь за дубину».

Но пожить вместе в Жигулях не удалось. Поездки были связаны с официальными разрешениями, оформлением бумаг, и на этот раз от Макеева потребовали, чтобы все участники сделали прививку от энцефалита. Он кипятился: «Да у меня никогда ни одного случая не было!», но все было напрасно. Зная, что прививка очень тяжелая, Филиппыч отказался. История жигулевского лагеря окончилась.

После того, как отпали Жигули, у Якобсона возникла идея поехать со школьниками на реставрационные работы в Каргополь. В списки желающих записалась вся школа. Якобсон не ожидал такого наплыва, он планировал набрать группу человек в 30. По какой причине сорвалась эта поездка, мне не известно.

В следующем учебном году подмосковные походы с Макеевым продолжались, но упор был сделан на спортивное ориентирование. Школьники участвовали в различных городских соревнованиях и занимали высокие места. А летом был организован трудовой лагерь в Абхазии.

Но до этого состоялась поездка на зимние каникулы в Горьковскую область под руководством Музылева. Во время этой поездки произошло ЧП: Музылев выгнал из лагеря двоих ребят из 10 «В» и отправил в Москву. Вроде бы за пьянку. Злые языки называли причиной отчисления то, что пили без него. В этом классе Музылев был классным руководителем еще в 1965 г., некоторых его учеников за глаза называли «гвардейцы Музылева». Отчисление из лагеря — серьезная провинность, по возвращению последовало разбирательство в Москве. Вызвали родителей. Дальше, по слухам, события развивались так: родители заявили: «Да, наши дети пили. Но кто их научил пить!» Участь Музылева была решена. Из школы ему пришлось уйти.

Лагерь в Абхазии состоял из двух смен. Я провел в нем только первую, поэтому могу рассказать лишь о ней. Возглавлял лагерь Макеев, из учителей кроме него приехали В.И. Корякин с семьей, Лерочка и молодая биологичка Л. В. Лобода. Поселились мы недалеко от Сухуми, в здании школы, практически на берегу моря. Где-то совсем близко было устье Кодори, постоянно слышался грохот несущейся воды. Я несколько раз пытался дойти до устья по берегу, грохот все усиливался, но дойти так и не удалось.

Первую половину дня мы работали на каких-то сельхозугодьях: пололи, косили, что-то еще делали, а вторая половина дня была для отдыха. Жили весело. Филиппыч, как всегда, устраивал соревнования по плаванию. Меня он при этом клеймил позором: «на Волге не научился плавать!» Однажды я на матрасе заплыл в море. Заплыл недалеко, с тем расчетом, чтобы в случае чего можно было доплыть до берега без посторонней помощи. Однако Филиппыч переполошился, стал кричать и показывать знаками, чтобы я возвращался, послал ко мне ребят. Я дождался, пока они подплыли, демонстративно соскользнул с матраса и поплыл к берегу. Обошлось без взысканий. Господи, он же за всех нас отвечал!

И веселил нас своими высказываниями. За непослушание он обещал «пропеллер в зад, и — к бабушке на дачу». Вопросы типа «где лежит лопата?» просил ему не задавать, а поберечь до пресс-конференции в Москве (в Москве мы потребовали от него провести пресс-конференцию и немедленно задали вопрос: «Где лежит лопата?» Ответ был очевиден: «Лопата лежит у бабушки на даче»). Фразу, которую приводит Симочка, я запомнил в более четкой формулировке, причем произнесена она была именно в Абхазии: «Если в час за нами не придет машина, то в двенадцать часов мы пойдем пешком».

Письма, которые мы получали, должны были быть адресованы «Макееву для такого-то». Как-то 7-класснику Андрюше Смилге прислали телеграмму, но точного адресата указать забыли (а может, телеграфистка схалтурила). В результате телеграмма пришла просто на имя Макеева, и Филиппыч прочел: «Обеспокоены отсутствием писем. Целую. Бабушка». Как он распинался, махая перед нами этой телеграммой! Обещал всех отправить к бабушке на дачу. Где бы он взял столько пропеллеров?

Однако самой запоминающейся стала поездка на горное озеро Анткел. Точнее, возвращение с него. Отправились мы туда всем лагерем на двух грузовиках и автобусе. Предварительно Филиппыч о чем-то договаривался с местным бригадиром насчет шашлыка, то ли как раз к случаю машина сбила барашка, то ли еще что, короче, шла активная подготовка к пикнику. До озера доехали без происшествий. Оно, действительно, оказалось чудесным. Возможно, озеро Рица тоже было таким же красивым, пока его не начали застраивать. До Анткела же рука человека пока не добралась, и это было замечательно. Чистейшая вода, крутые спуски к ней — смотри и наслаждайся. О купании не было и речи, да нам и не надо было: у моря живем. Нам выдали по бутылке рислинга на четверых, и жить стало совсем хорошо. Шашлык в памяти не отложился, но раз был барашек, то, наверное, был и он. Учителя пировали в своем кругу. Филиппыч суетился, все искал какую-то бутылку коньяка, но так и не нашел и очень сокрушался по этому поводу, все выяснял, кто мог ее стащить. Меж тем пора было возвращаться домой. Мы разбрелись по машинам. С этого места у каждой группы — свои воспоминания, в зависимости от того, кто на какой машине ехал. Я приехал на озеро на автобусе. Итак, все расселись по машинам, грузовики уехали друг за другом, наш водитель завел мотор, автобус почти поднялся на маленькую горку... и скатился назад. Поднялся снова и снова скатился. Нас попросили вылезти из автобуса и подтолкнуть его. Все вышли, мы начали толкать автобус, он поднялся на горку, мотор взревел, и автобус укатил. А мы остались. Что было делать? Пошли пешком. Скоро вышли на горную дорогу. Сначала шли группой. Потом начали растягиваться. Филиппыч чехвостил водителя автобуса. Было понятно, что пешком мы до ночи не дойдем, но другого варианта не было. По дороге лакомились дикими грушами. Дошли до какой-то деревни и неожиданно издалека увидели в ней наш автобус. Обрадовались, но рано. Автобус стоял заглохший, а водителя нигде не было видно. Подумали-подумали — и пошли дальше. Через некоторое время мимо нас на бешеной скорости промчался наш автобус. Мы все отчаянно махали руками, но где там... Через секунду на дороге осталась одна пыль. Тем временем начало смеркаться. Мы растянулись длинной группой. Впереди бодро вышагивал Смилга, за ним остальные маленькими группками, а замыкал процессию Корякин с женой и ребенком. Так мы шли неизвестно сколько времени. Вдруг сзади послышался шум машины, и нас догнал грузовик. В кабине сидели жена Корякина с ребенком, а в кузове — вся наша группа, шедшая сзади. Владимиру Ивановичу удалось остановить машину и договориться, чтобы нас подвезли, пока по пути. Мы залезли в кузов и поехали. Подобрали идущих впереди. В кузове пахло навозом. Оказалось, что на этой машине перевозили коров в горную деревню, и сейчас она возвращалась в Сухуми. Для перевозки людей грузовик не был приспособлен. Мы стояли, держась, кто за что может. Между тем — важно было до поворота на Сухуми догнать хотя бы одну из наших машин (нам было километров 15 в противоположную сторону). Водитель гнал по петляющей ночной горной дороге. Мы только и делали, что уклонялись от нависавших над дорогой веток и подпрыгивали на ухабах. Филиппыч испускал восхищенные возгласы в адрес шофера. Однако даже далеко впереди следов недавно проскочившего автобуса не было видно. Мы все надеялись его углядеть, но тщетно. Закрадывались самые жуткие подозрения: дорога-то горная, кругом обрывы. Наконец выехали к шоссе, идущему вдоль моря, к повороту на Сухуми. У поворота находился пост ГАИ, а рядом с ним стояли... оба наших грузовика и автобус. У всех водителей гаишники отобрали права за вождение в нетрезвом виде. Макеев начал уговаривать милиционеров, чтобы грузовикам дали хотя бы довезти школьников до лагеря. В результате гаишники заставили шофера, подвозившего нас, сделать небольшой крюк через наш лагерь. Так мы оказались дома. Добрались и все остальные. Впоследствии выяснилось, что бутылку коньяка выпил шофер автобуса Ростик, сколько и чего выпили водители грузовиков, я не знаю, но лагерь остался без машин, и возникли проблемы с доставкой продовольствия. Впрочем, это уже были мелочи.

Зимой в 10 классе Макеев возил школьников в Карпаты, но в этой поездке я не участвовал. Только послал соученикам несколько телеграмм идиотского содержания. Подговорил приятеля, ехавшего в Ленинград, послать оттуда телеграмму Макееву с содержанием «Целую. Бабушка», но, кажется, он этого не сделал.

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ШКОЛЫ

Юра Ефремов (в девичестве Збарский) рассказывал, что года два назад у него на квартире собрались несколько второшкольников и Владимир Федорович. В процессе разговора выяснилось, что каждого из присутствующих Шеф хотя бы раз выгонял из школы. Владимир Федорович очень удивился: он этого не помнил. Тем не менее, было. Угроза исключить из школы звучала регулярно, чаще всего оставаясь только угрозой, но были и исключения на неделю, на две. Реальных исключений я помню только два: Сашку Кауфмана (сына Давида Самойлова), проучившегося в школе всего ничего, исключили за то, что залез на мачту на стадионе Дворца пионеров, после чего школу лишили возможности пользоваться стадионом, а Бобби Свирского перед самым выпуском — за распитие в учебное время (на самом деле — по совокупности).

Однако ходатаи стучались в кабинет директора с просьбами о помиловании достаточно часто. Причем в состав делегаций входили ученики, за которых только что просили предыдущие ходатаи. Поэтому не удивительно, что порой происходили диалоги, подобные тому, что произошел после какой-то провинности Володи Гурвича. Женя Юрченко постучался в кабинет директора: «Владимир Федорович, к вам тут делегация. За Гурвича просить». Из кабинета донеслось: «Делегация пусть войдет. А ты выйди».

Меня исключали дважды. Первый раз «понарошку», второй — всерьез и за дело. Об этом и расскажу.

Как-то раз, пробегая по первому этажу, я был остановлен Шефом. «Тумаркин, — грозно спросил он, — ты почему вчера курил на ЛТК?» Я остолбенел. Простое соображение, что в актовом зале после репетиций остается гора окурков, не пришло мне в голову. Свербило одно: кто донес? Мысль о том, что в ЛТК мог завестись стукач, была невыносима. Окажись на моем месте будущие члены «клуба заядлых курильщиков» Сашка или Яшка, они бы нашли, что ответить. Но Шеф знал, кого выбирать. «Обещай, что больше этого не будет» — потребовал он. Я обещал. Про себя, правда, отметил неточность формулировки и решил, что ЭТО означает курение в стенах школы. Обещание, данное самому себе, я сдержал и в школе с тех пор не курил, однако Шеф был не в курсе моей казуистики и имел в виду совсем другое.

Осенью 9-го класса состоялся очередной общешкольный слет. Ближе к ночи, погруженный в свои личные проблемы, я шел по тропинке с сигаретой в зубах, ничего не видя вокруг, и уткнулся в идущих мне навстречу директора и завуча по воспитательной части Музылева. Шеф немедленно вспомнил мое обещание, заявил, что я его обманул, после чего мне было сказано, что меня выгоняют со слета и из школы, а Музылев ждет моих родителей сразу по окончании слета. Домой я не уехал, а укрылся в соседнем классе, который пришел без классного руководителя, а потому на слет не был допущен и стоял в стороне.

Я догадывался, что раз родителей вызывают к Музылеву, то исключать, скорее всего, не будут. Но было муторно. Да еще предстояло объяснение с родителями. Курить я начал в Жигулях, и весь 8-й класс дымил по-черному, однако мои родители запах табака не чувствовали. Но ничего не оставалось, я вернулся домой и сообщил: «Меня выгоняют из школы за курение». На следующий день мама поехала к Музылеву. Что он ей говорил, я не помню, наверняка она мне рассказала, но вердикт был вынесен такой: в школе меня оставляют, а в качестве наказания поручают вести стенд «Новости культуры».

И я вместе с друзьями, пришедшими на помощь, пошел оформлять новый стенд. Что на него поместить? Поскольку стенд предполагался новый, то и начать его требовалось с весомой заявки. И мы решили выяснить, как понимают окружающие понятие «культура», и заполнить этим стенд. Стали бегать по школе и задавать всем один и тот же вопрос: что такое культура? Вопрос почему-то вызывал затруднение. Все либо отшучивались, либо посылали куда подальше, либо что-то из себя выдавливали. Так продолжалось до тех пор, пока я не наткнулся на Саньку Даниэля и не задал вопрос ему. В ответ Даниэль прочел целую лекцию на тему культуры. Я не успевал записывать. Стенд можно было оформлять. Сколько раз мы сменили на нем экспозицию, я не помню.

Второй раз меня исключали всерьез. За дело. И случилось-то все на ровном месте. Как-то, вскоре после перетасовки 9-х классов, я пробегал на перемене по холлу 2-го или 3-го этажа и увидел такую сцену: кто-то из моих одноклассников разбил окно в холле, рядом стояли и разбирались в происшедшем дежурные из 8-го класса, а за спиной самого габаритного дежурного расположился Куцик, занесший свой портфель над его головой. Пока я летел по коридору, мизансцена не менялась. И пробегая мимо, я хлопнул ладонью по поднятому портфелю. Портфель опустился на голову дежурного. Впоследствии Куцик уверял, что кроме задачника Сивашинского, в портфеле у него ничего не было. Амбал резко повернулся в нашу сторону, сурово спросил: «Кто это сделал?» и картинно рухнул на пол. «Во дает! Вот это артист!» — подумал я. Удар был такой легкий, а дежурный — такой большой, что у меня и мысли не возникло, что это не игра. И я помчался дальше.

После окончания уроков я столкнулся в коридоре с завучем, и Герман Наумович Фейн, со своей обычной иронической ухмылкой, сказал: «Тумаркин, а ты знаешь, что у (он назвал фамилию 8-классника) сотрясение мозга?». Сказал и пошел дальше. А я остался стоять. Нет, этого не могло быть! И почему Фейн, когда говорил, ухмылялся? Наверное, пугал. Поверить в происшедшее было невозможно. И я не поверил. Хотя легко мог проверить, но даже это не пришло в голову: настолько абсурдной и не соразмерной шлепку по портфелю казалась возможность подобного развития событий. Откуда мне было знать, что 8-классник перед этим болел, а крупные габариты вовсе не свидетельствуют о крепком здоровье?

А дня через два состоялся по этому поводу педсовет. Всех присутствовавших на нем я не запомнил. Первым выступил Владимир Федорович и потребовал исключить меня из школы. Причем главной провинностью он считал не сам удар, а то, что, зная последствия, я даже ни разу не осведомился о здоровье 8-классника. Возразить было нечего. Не станешь же объяснять, что не поверил. Следующим взял слово Фейн. Осудив мой поступок, он продолжил: «Однако, учитывая, что Тумаркин в последнее время исправился (???), а также то, что он хорошо сдал высшую математику, предлагаю объявить ему выговор с занесением в личное дело и перевести его в класс «Г». «Я согласна с Германом Наумовичем насчет выговора, но зачем переводить в другой класс?» — подала реплику Лерочка, классный руководитель 9-го «Г». «Я тебе потом объясню», — ответил завуч.

Объяснение было простое: в результате переформирования наш класс оказался переполнен, и Фейн нашел выход несколько смягчить ситуацию. Класс «Г» я почти не знал, в отличие от «В», где у меня были знакомые, и я вякнул: «А в «В» нельзя?» Шеф разъярился: «Ты еще будешь условия ставить! Я, вообще, считаю, что тебя надо исключать!» Прения продолжились. Зашел разговор про общественную работу, и кто-то вспомнил, что я — член комитета комсомола. Овчинников развел руками: «Ну, если у нас такие — в комитете...» В общем, приняли предложение Фейна. Мне влепили выговор и перевели в «Г».

«Г-шники» были ко мне добры и внимательны, но чувствовал я себя все равно неуютно. У них были свои компании, мои — остались в «А», чувство одиночества, посещавшее меня и в благополучный период, усилилось. В подборке стихов, переданной в школьную газету, о которой я упоминал, было и стихотворение с рефреном «Я чужой в этом городе», вырезанное цензурой в лице Фейна. Появились мысли о добровольном уходе из школы. Вряд ли бы я решился, но, стоило только заикнуться на эту тему кому-то из друзей, как была сформирована делегация к шефу, и меня вернули в «А». В результате наш класс стал еще более населенным, чем первоначально, т.к. мое место уже было занято: Лена Сморгонская, не хотевшая переходить из «Б» в «В», упрашивала Фейна перевести ее в «А», а на его слова, что там все заполнено, возразила, что одно место освободилось, и Фейн уступил. В классе «Г» я провел месяц. Через много лет, когда состав этого класса поредел (многие разъехались), они вспомнили, что я у них учился, и стали приглашать на ежегодные встречи. С удовольствием прихожу и общаюсь.

А 8-класснику я после того собрания раза два звонил, хотел извиниться и спросить про самочувствие. Но трубку каждый раз брали родители и спрашивали, кто звонит. Ответить, что это тот балбес, который стукнул их сына, духу у меня не хватило.

КОМСОМОЛ

Перехожу к самой тяжелой для меня части воспоминаний. Память избирательна. Нежелательные эпизоды стираются, как будто их и не было вовсе. Но зацепится где-то, и начинает разматываться клубок.

Как-то в 80-х я встретил на улице еще не уехавшего Розеноера, и в ничего не значащем разговоре вдруг почувствовал, что он общается со мной как с комсомольским работником. Это было неожиданно, дико. Но, слегка отойдя, я понял, что он имел все основания для подобного отношения. Просто эта страница моей памяти давно захлопнулась. Раскрывать не хочется. Но надо.

К началу 9-го класса из наших «А» и «Б», пришедших в школу в пионерском возрасте, в комсомол вступили только две девочки из «Б» — Ира Павловская и Лена Курдина. В остальных классах параллели комсомольцев было полно, ребята вступили еще в старых школах. Нас же за руку никто не тянул, а сами мы об этом не думали. Первыми засуетились родители, начали обращаться в администрацию, что это у нас происходит? Им ответили, что вступление в комсомол — дело самих учеников, хотят — пусть вступают, не хотят — нет. Так или иначе, к середине осени часть одноклассников созрела и начала писать заявления о приеме. Меня это не касалось. Различать грубые методы официальной пропаганды я к тому времени уже научился, а о приспособленчестве не могло быть и речи. Вмешался случай.

В один из выходных я сидел в юношеском зале Ленинки и готовился к сочинению. Вышел на улицу покурить. Неожиданно с Большого Каменного моста показалась большая колонна молодежи. Начало колонны свернуло на улицу Фрунзе и направилось вверх к Арбатской площади. Люди шли, весело перешучиваясь. Движимый любопытством, я подошел и спросил: «Куда вы идете?» «Пошли с нами!» — ответили мне. «А куда вы идете-то?» — не унимался я. И тут последовало неожиданное: «Ты комсомолец?» — «Нет» — «Ну и иди отсюда!»

Много ли надо сентиментальному подростку? Через несколько дней я написал заявление, где после стандартной фразы «Прошу принять меня в передовые ряды...» приписал: «Кто не с нами — тот против нас. А я не против».

Случай подтолкнул к принятию решения, но за решением должны были последовать активные действия. Если уж вступать, то пытаться что-то сделать, изменить. А для этого нужны единомышленники, которые тоже хотят созидать, а не вступают в комсомол ради поступления в ВУЗ. Если мы захотим, то сможем! Похоже, не только я так думал. Для вступления надо было получить рекомендацию в классе. Как раз к этому моменту собрались в комсомол многие одноклассники, и мы устроили общеклассное собрание для обсуждения кандидатур. Отнеслись к этому неформально, и каждого стали разбирать по косточкам на предмет: достоин — не достоин.

Собрание проходило бурно. Шли по алфавиту. Алеша Черноуцан вспоминал впоследствии, что, пока добрались до буквы Ч, он решил, что пока еще не достоин вступать, и вычеркнул себя из списка. В результате полкласса или больше были признаны годными. Одну рекомендацию я взял у Павловской, а за второй пошел к Лерочке. Валерия Александровна прочла нестандартный конец моего заявления, задумчиво сказала: «Да-а...» и подписала. На школьном комитете о чем-то поспрашивали, а райком превратился в пустую формальность. Кажется, мне там задали один вопрос: «За какую команду болеешь?» А дальше была прямая дорога в школьный комитет комсомола. Раз вступил — надо работать.

Сейчас на вопрос: «А что же ты, действительно, сделал?» я могу вспомнить немногое: заменил на газетном стенде официальную «Комсомолку» более раскрепощенным «Московским комсомольцем» (тогда это была не такая газета, как сейчас) да воссоздал школьный кинотеатр. Но кинотеатр можно было воссоздать без всякого комсомола, а про газету и говорить всерьез не стоит. Может, было что-то еще, не помню. Зато хорошо помнится (не в деталях, а как данность) борьба за чистоту рядов. Вступление в ВЛКСМ не для того, чтобы вести какую-то работу, а чтобы просто поступить в ВУЗ, казалось смертным грехом. Правда, про ВУЗ на приеме не говорили. Говорили «Хочу быть в первых рядах...», и это воспринималось как вопиющее лицемерие. Но ведь, действительно, не члену комсомола попасть в ВУЗ было гораздо сложнее, а при наличии «пятого пункта» (евреев в школе хватало, на национальность при приеме никто не смотрел) почти невозможно. Кто дал мне право пытаться ломать чужие судьбы?

И здесь имеет смысл поговорить о том, насколько мы были готовы общаться с окружающим миром. Да, школа жила замечательной жизнью, в ней не было двойных стандартов, отсутствовал идеологический пресс, но выходили мы из нее в мир, где все это было, и жить должны были в этом мире. Понятно, что на собственных ошибках учиться доходчивее, чем на чужих. Нас не вели за руку, давали возможность постигать самим. Для поступления в ВУЗ требовалась характеристика из школы. Как правило, эти характеристики штамповались по определенному образцу. Рассказывали, что еще до нашего поступления один класс решил писать характеристики всерьез, и на общем собрании каждому выдали по заслугам. И с этими характеристиками ребята вышли из школы. Учителя их не остановили. Правы ли они были?

Нас тоже не одергивали. Один раз, когда вопрос о приеме кого-то из 10-классников вылился в скандал, кто-то из учителей намекнул, что, может быть, стоит помягче. Но намеков я не понимал. И мог наломать дров. Очень надеюсь, что не наломал. А может быть, я просто не замечал, как сглаживают углы, а нам дают возможность дойти до всего своим умом? Хотелось бы, чтобы было так.

При этом речь шла только о максималистских понятиях честности и приспособленчества. Деления на комсомольцев и не комсомольцев не было. Более того. Во втором полугодии 9-го класса на классном сочинении, кроме нескольких тем по «Преступлению и наказанию», была предложена свободная тема «Каким вы видите героя-комсомольца?» Не думая о том, откуда взялась эта тема при изучении Достоевского, я бодро схватился за нее (писать про «Преступление» не хотелось) и посвятил работу доказательству неправомерности деления героев на комсомольцев и не комсомольцев. В частности, упомянул, кто в действительности работал на комсомольских стройках. Раскольников поставил «4» и ... послал работу на районный конкурс (оказалось, что тему свалил райком) вместе с работой одной девочки, наделившей героя-комсомольца всеми нужными качествами. В растерянности я спросил: «Феликс Александрович, как же вы ее послали? Это же может повредить школе!» «Да нет, — пожал он плечами, — в ней нет ничего такого».

Мои «комсомольские» воспоминания расходятся с соответствующей частью воспоминаний Саши Крауза. Я не помню ни его приема, пришедшегося, судя по его записям, как раз на время наших бесчинств (а мы были знакомы по ЛТК), ни его участия в заседаниях комитета. Поскольку комсомольская организация в школе была большая, нам полагался освобожденный секретарь. Это была маленькая женщина по фамилии Панян (без Толи Сивцова я бы ее фамилию не вспомнил). Помню, она долго болела, и я ее замещал. Но это, кажется, было уже в 10-м классе. О каком секретаре пишет Саша, не понимаю. Мы обсуждали с ним эти разночтения, но не смогли привести их к общему знаменателю.

Покончить с иллюзиями мне помог класс. Уже в 10-м. В комсомол собрался вступать Гурвич. Зачем — было очевидно. Володя этого не скрывал: фразу «хочу быть...» произнес таким бесцветным тоном, что не понять было нельзя. Я завелся. На этот раз класс меня не поддержал. Тогда, чтобы расшевелить его, я повторил вопрос «Зачем ты хочешь вступить...» в матерной форме. Возникла пауза. «Я уже говорил», — сказал Гурвич и повторил стандартную фразу тем же тоном. Я попытался объяснить классу, зачем я это сделал: «Мат вас шокирует, а то, что делает Гурвич — нет». Меня опять не поддержали.

Володя, кажется, не простил моего поведения по сей день. Имеет право. Но этот случай заставил меня задуматься. В результате я дошел до того, до чего должен был. И получил стойкий иммунитет. И в институте, и после в НИИ меня неоднократно пытались привлечь к комсомольской работе, и всегда я жестко отвечал категоричным отказом. Был активен, но вне комсомола. Жалко только, что этот иммунитет достался дорогой ценой.

Зачем я все это пишу? По одной причине: считаю, что без освещения «комсомольского» эпизода мои воспоминания не будут правдивыми. И, кроме того, мне все-таки кажется, что это не только часть личной биографии. К моменту прихода в школу большинство из нас подсознательно были в той или иной мере обработаны государственной идеологической машиной. Школа учила нас самостоятельно избавляться от догм. У одних это получалось лучше, у других — хуже. Не все догмы легко распознаваемы. Закладывали их в нас крепко. Определять их и выдавливать из себя я продолжаю по сей день.

Закончу этот раздел все-таки на мажорной ноте. Об «Эллипсе». Хотя я и писал, что возродить кинотеатр можно было и без комсомола, формально он был в плане работ комитета. Толя Сивцов ошибся: я его не создавал. Наталья Васильевна Тугова неоднократно упоминала его в числе тех мероприятий, которые проводились в школе до нашего появления. Я только повторил то, что уже было, шел проторенным путем.

Идти пришлось долго: много сил и времени ушло на получение разрешения от пожарных. Сперва они пришли, посмотрели зал и запретили. Пришлось вызывать повторно и что-то придумывать. Потом написали от школы бумагу в кинотеатр «Прогресс» и оформились как его филиал. Я заказывал фильмы в специальном отделении кинопроката на Неглинной улице, пленку доставляли в «Прогресс», и оттуда приезжал механик. Билеты тоже покупали в «Прогрессе» то ли по 10, то ли по 20 копеек.

Без Толиных записей я бы не вспомнил, какой фильм был первым. Мне казалось, что «Пепел и алмаз». Ажиотаж вокруг этого фильма, действительно, был большой. На первый сеанс не смогли попасть все желающие, и через неделю мы его повторили. Я не был знатоком кино. Большинство из показанных фильмов — общеизвестные. Моей задачей было — не пропустить их в длиннющих списках, которые выдавал кинопрокат. Удавалось это не всегда: сборник мультфильмов я взял именно в тот раз, когда художественного фильма найти не смог. На передаче традиций во время выпускных церемоний я передал ключи от «Эллипса» 9 класснику Мише Райгородскому. По-моему, кинотеатр существовал и после нашего ухода.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Напутствуя нас на выпускном вечере, Борис Владимирович Шабат произнес: «Вы выходите на большую дорогу». Зал грохнул. А потом началась жизнь вне школы. Да нет, не вне. Потому что школьные друзья до сих пор рядом. Когда родились дети, очень хотелось, чтобы и у них была своя Вторая школа. Владимир Федорович должен быть счастливым человеком: столько людей благодарны ему за свои школьные годы.

Список 7 «А» класса 1965 года

1. Баронов Василий 22. Микрюкова Елена
2. Батурин Михаил 23. Мищенко Андрей
3. Белоусова Галина 24. Недоспасов Сергей (Спас)
4. Белынская Мария 25. Николаев Сергей
5. Беркович Марк (Израиль) 26. Пахомов Николай
6. Гавриков Михаил 27. Пивоварова Ольга
7. Гнесин Борис 28. Раутиан Мария
8. Гурвич Владимир (США) 29. Соболев Геннадий (умер)
9. Донцов Андрей 30. Сорин Сергей?
10. Еремин Алексей 31. Сотников Алексей
11. Ефимова Тамара 32. Ташкинов Александр
12. Збарский Георгий (Ефремов Юра) 33. Тимофеева Вера
13. Зелевинский Андрей (США) 34. Тумаркин Виктор
14. Зюганов Алексей 35. Федотов Виктор
15. Каменский Александр 36. Фейгин Борис
16. Кнорре Алексей 37. Фейгин Григорий (ФРГ)
17. Ларичев Лев 38. Ханин Леонид
18. Литвин Юрий (США) 39. Черноуцан Алексей
19. Локуциевский Вячеслав (Витя, Куцик) 40. Шокуров Александр
20. Лубяницкий Геннадий 41. Юрченко Евгений
21. Масленкин 42. Янушковский Алексей (умер)