Записки о Второй школе
  Георгий Попков,
ученик 1965–67 гг., 9–10 «Е»

1.

Память человеческая, увы, избирательна, а личный опыт у каждого свой, поэтому не удивительно будет, если я что-то важное упущу в этих заметках, а что-то, наоборот, незаслуженно выпячу.

Вторая Школа, выпуск 1967 года, класс 10 «Е». Математика — Алексей Петрович Ушаков, литература — Татьяна Львовна Ошанина. Так я представляюсь, узнав однокашника по значку на лацкане пиджака или учуяв знакомый запах мысли.

Мы — узнаваемы, несмотря на все различия в возрасте, роде занятий, интересах и в преподавателях литературы. Достаточно прочитать пару абзацев из статьи Бунимовича (его упоминаю лишь потому, что он человек публичный), чтобы сообразить: а ведь ты, брат, наверняка оканчивал нашу славную физико-математическую с литературно-физкультурным уклоном.

Лет пять назад мы с одноклассником пришли на встречу выпускников. Едва узнавая изменившихся знакомых, после официальной части наконец с трудом обрели свою компанию и забились в какой-то класс. Как водится, большинство народу на этой встрече были выпускники недавние. Их учили совсем другие учителя, жизнь стала иной. Страны, в которых мы учились, были разными (СССР и РФ). Что страны, даже Шеф, т.е. В. Ф. Овчинников, в их время в школе не работал.

Да полно, осталось ли что-то от школы вообще? — озаботился я и пошел общаться с молодежью, одновременно лелея мысль отыскать где-нибудь нежданно понадобившийся штопор. Чем отличаются они, нынешние, от нас, какие они?

А ничем они от нас не отличались. Не было даже возрастного барьера. Мы были одной крови и говорили на одном языке. Я смотрел на ребят, как смотрел бы, если б мог, на себя со стороны, и удивлялся: “Боже, какими, оказывается, свободными и красивыми мы были”, а они разглядывали меня с интересом, может быть, пытаясь понять, какими станут они. Кажется, моя скромная персона их не разочаровала, чем я, понятно, был весьма польщен. И искомый штопор нашелся тоже.

Что за школу создал когда-то Шеф, что она существует уже десятки лет, изменяясь в изменяющихся обстоятельствах и оставаясь неизменной в сути своей вопреки обстоятельствам? Что такое Вторая Школа?

Кажется, ключевое слово здесь — свобода. Интеллектуальная свобода, которая есть основа свободы вообще. Так нас воспитали.

2.

Владимир Федорович Овчинников (Шеф). Директор, Создатель и Отец Основатель.

В то время — красивый черноволосый мужчина лет около сорока. Жил он при школе и, думаю, знал о наших шалостях немало — просто видел из окна, о чем мы и не догадывались. Боялись мы его панически. При всей интеллектуальной свободе в школе была железная дисциплина, и директор был ее олицетворением. Визит к Шефу означал, как минимум, очень крупные неприятности, как максимум — отчисление.

Сейчас я думаю, что этот имидж он поддерживал сознательно. Внешне в учебный процесс Шеф не вмешивался, и для меня было полной неожиданностью, когда оказалось, что через 30 лет после окончания школы он помнит не только мое лицо, но и класс, в котором я учился. Мы-то наивно полагали, что директор осуществляет общее руководство, прикрывает школу от Враждебных Сил, а конкретными мелочами (вроде учеников) интересуется мало. Ошибались.

Однажды на переменке залезли мы с Сашкой Подольским по обыкновению под лестницу — покурить. В подвале хранился спортинвентарь. Там была темнотища, потому что лампочки мы сами же выкрутили. Вдруг слышим голоса — директор с физкультурником спускаются. Бежать нам было некуда, и мы затаились в темноте. Стук собственного сердца казался пожарным набатом. Директор прошел вплотную ко мне. Мы долго стояли, не шевелясь, в темноте, пока не минула опасность, и опоздали на урок.

О пережитом ужасе мы, по-моему, так никому и не рассказали. До сих пор одного не понимаю, как же они запах табака-то не учуяли?

3.

Алексей Петрович Ушаков (Мастодонт) — математика.

Грузный, основательный, невероятно добропорядочный. Желания пошалить на его уроках даже не возникало. Предмет знал в совершенстве и нас научил — даже тех, у кого способностей к математике не было. Сумел привить нам то, что называется математической культурой — потом это здорово помогло. Никогда нас не закладывал, на редкие прогулы просто не обращал внимания.

Запомнившаяся фраза: «Возьмем этот член с двумя эн…». На уроке, обнаружив ошибку на доске: «Вам бы надо подучить таблицу умножения» и, заметив, что девушка (Ирина Лобановская) собирается обидеться: «Нет-нет, не всю, только на единицу».

Наткнувшись в туалете на нас с Береговским, сосущих на двоих одну сигарету: «Испортился Попков, испортился». Мишка (с обидой): «А я?» Ушаков, подумав: «И Береговский тоже — испортился, испортился».

Наверно, в нашем классе я был самым сильным учеником у Мастодонта. Помню, писали мы однажды городскую контрольную, — очень простенькую, спущенную сверху, из ГОРОНО. Естественно, класс расправился с ней “на ура”: куча пятерок, троек вообще не было. Но была одна двойка, и эта двойка была моя. А. П. объявил ее не без некоторой торжественности, и после секундного замешательства класс грохнул. Пришлось рассмеяться и мне. А. П. на этот случай вообще внимания не обратил, я даже не уверен, что он эту двойку в журнал выставил.

Мне кажется, что к другим школьным математикам А. П. нас просто ревновал. Крайне неодобрительно относился к нашим (случайным) контактам с Сивашинским, а к Волову (я сдавал ему вступительный экзамен в 9 класс) мы и близко подходить боялись.

Когда вышел знаменитый задачник Сивашинского, мы с ребятами подошли подписать свои свежекупленные экземпляры. Сивашинский долго и подозрительно выяснял, зачем нам это нужно, но в конце концов искомые подписи поставил, сопроводив сие действие дежурной шуткой о том, что тот, кто все задачки решит, на мехмат с гарантией поступит.

Мы рассказали эту историю А. П., но он шутку не принял. Посопев немного, Ушаков с обидою заметил, что на мехмате никто Сивашинского не знает, и подпись его там ничего не значит. Для флегматичного Мастодонта такое поведение было на грани приличия и соответствовало крайней экспрессии у человека обычного.

А. П. никогда не интересовался нашими успехами на различных факультативах, которые вели у нас студенты мехмата, а самих студентов не замечал — корректно, но подчеркнуто.

Наверное, у Мастодонта были какие-то политические взгляды и своя мировоззренческая позиция, однако с нами он ими не делился и разговоров на эти темы в принципе не одобрял. Сейчас мне кажется, что Ушаков просто берег нас, проповедуя умеренный конформизм как наиболее безопасную линию поведения.

С нами А. П. вел себя подчеркнуто вежливо, обращался только “на вы”, был добродушен и снисходителен, шутки его были не злы, а выговоры необидны.

Никогда не поверю в то, что он мог сыграть какую-то негативную роль в последовавшем разгоне школы.

Года через два после окончания школы две девицы из параллельного класса “Д” зашли к Мастодонту домой, в гости (запросто, кажется, даже без звонка), и были приняты неласково.

Не знаю, была ли то “страшная месть” со стороны девочек или они сами стали жертвой “испорченного телефона”, только позже одна из них сообщила, что Ушаков скоропостижно умер.

Мы поверили и пребывали в заблуждении до тех пор, пока вместе с Андреем Добровым неожиданно не столкнулись с А. П. нос к носу на вечере встречи в школе где-то в конце 80-х. Конечно, мы испытали шок.

А Ушаков в тот вечер интересно рассказывал об освобождении Чернобыля от немцев — в войну он командовал артиллерийской батареей. Рассказ оказался неожиданно актуален в связи с известными (тогда недавними) событиями.

Кроме уроков Мастодонта (обычная школьная программа на очень необычном уровне), у нас был факультатив по основам анализа (довольно средненький) и факультатив в МГУ на мехмате по основам теории групп. Последний был очень сильным, и я был порядком огорчен, что в 10 классе он по каким-то организационным причинам продолжения не имел.

Обычно в МГУ мы засиживались допоздна. Однажды досиделись до того, что скоростные лифты в здании отключили, а занятия проходили на 42-м этаже. Народ бегом посыпался по лестнице, и только мы, солидные “программисты”, шествовали с достоинством (почему-то сверстники из экспериментальных параллелей по сравнению с нами выглядели инфантильно). Где-то на уровне 20-го этажа мы встретили их, потных, с выпученными глазами. Задыхаясь, они поднимались навстречу. Оказывается, все выходы с лестницы вплоть до 22-го этажа были заперты. А потолки в Главном здании МГУ высокие...

Помимо очевидной пользы “для общего развития”, все эти дополнительные занятия приводили к установлению “горизонтальных связей”; в отличие от обычных школ, у нас не было антагонизма между параллельными классами.

К концу 9 класса я с удивлением обнаружил, что времени и страсти на математику я трачу гораздо меньше, чем до Второй Школы, хотя объем моих знаний и математическая культура заметно выросли. Открылись новые горизонты, появились иные интересы...

4.

Татьяна Львовна Ошанина (Ташка) — литература

В то время самыми политизированными предметами были литература и история. Читал я тогда очень много и бессистемно, литературу как предмет и школьных литераторов ненавидел лютой ненавистью и в этом, думаю, был совсем не одинок.

Первое, что заинтересовало Ташку: все ли мы обзавелись учебниками литературы? Мы лениво подняли книжки над головами.

— Спрячьте эту гадость и при мне никогда больше не показывайте.

Как говорят нынче — это было круто.

По литературе Ташка читала нам лекции, и не было в них ни “луча света в темном царстве”, ни “зеркала русской революции”, а был грамотный анализ литературного произведения, поданный на таком высоком уровне, о существовании которого мы и не догадывались. Оригинальные статьи Белинского и Чернышевского ушли на внеклассное чтение, как и многое другое, и потому вовсе не математикой занимались мы в Ленинке.

Оценки за первое наше сочинение в новой школе: одна четверка (кажется, у Лобановской), четыре тройки, остальные — двойки. До сих пор горжусь тем, что получил трояк (хотя теперь думаю, что оценка была завышена).

Помимо лекций и неимоверного количества сочинений (и в классе, и дома), основной формой занятий была свободная дискуссия на уроке. Отстаивать можно было любую ахинею, любое мнение, даже противоположное мнению учителя, — лишь бы оно было аргументировано. Зачастую эти дискуссии носили весьма едкий характер (срезать Ташка могла любого), но всегда бывали корректны.

Татьяна Львовна училась у профессора С. М. Бонди, известного пушкиниста, и определенный крен в сторону пушкиноведения, конечно, имел место, но на Грибоедова, Лермонтова и Л. Н. Толстого Ошанина времени не пожалела.

В результате, вероятно, из чувства противоречия у меня сложился довольно своеобразный взгляд на творчество великого русского поэта. Зато я твердо запомнил: Пушкин — это отнюдь не наше ВСЁ. Просто это НАШЕ всё.

Проф. Бонди тогда еще преподавал. С подачи Ошаниной мы несколько раз бегали в старое здание МГУ на Моховой слушать его лекции. Конечно, это было не обязательно, а просто интересно. И мы не пожалели: Бонди был очень ярким человеком.

Наш классный, Валентин Михайлович Полонский, тогда был еще не очень опытным педагогом, и как-то так само получилось, что реальное руководство классом совершенно неформально взяла на себя Т. Л. При этом она (официально) вела еще один класс (старше нас на год).

Вся эта орава (плюс примкнувшие граждане из других классов) толпами шлялась за Ошаниной; зайдя к ней домой после занятий по какой-нибудь надобности (часто надуманной), мы обязательно встречали у нее еще пару-тройку учеников из разных параллелей. До сих пор не понимаю, как умудрялась она выкраивать время на собственную семью при таком-то режиме.

При всём при том не было панибратства, дисциплина на ее уроках была железной, но при уважительном отношении к ученикам.

Нужно ли говорить, что большая часть класса была просто влюблена в Т. Л.? А где любовь, там и ревность. Естественно, что вместо нас, окончивших школу, пришли другие ученики, другие классы. Но иногда это приводило к нелепым и стойким обидам.

С той поры без малого 40 лет прошло, но двери дома Татьяны Львовны всегда открыты для бывших ее учеников — в любое время. И поверьте мне, в этом доме пусто не бывает.

Из других литераторов запомнился Анатолий Якобсон — на его вечерах поэзии в актовом зале яблоку негде было упасть, и Александр Музылев с его зубодробительными диктантами, в которых встречались «коллежские асессоры», а оценки достигали астрономических отрицательных величин (оценка «–15» считалась неплохой).

5.

Классы в школе формировались без учета изучаемого иностранного языка, так что в нашем классе оказались собраны «французы», «немцы» и «англичане».

Французская группа была совсем маленькой; занятия проходили дома у преподавательницы за чашкой чая. Широкой популярностью пользовалась фраза Саши Подольского: в ответ на заданный по-французски вопрос «куда направился мосье Подольский», молча ринувшийся из-за стола к двери Саша, на секунду задумавшись, ответил: «Данн ля два нуля».

Англичанка мне запомнилась только ужасным скандалом, который она закатила одной из наших девиц за то, что та, разговаривая с ней, «не так сидела и болтала ногами». В скандал оказались вовлечены самые высокие инстанции — вплоть до Шефа. По-моему, англичанка была просто не очень умна.

«Немецкая» группа была самой большой — 16 человек. Язык преподавала Галина Николаевна Зверева (Немка). У меня сложилось впечатление, что язык она учила где-то в ГРУ. Те же приемы преподавания она опробовала и на нас.

По-русски Немка разговаривала с нами только на первом занятии: далее из великого и могучего на уроке использовалось всего два слова: «роднуля» и «фитюлька»; слова эти имели смысл оценки.

Это с ее подачи к Мише Грановскому прилипло прозвище Роднуля: в юности он не просто имел чисто славянскую внешность — он был похож на ангелочка.

Объясняя нам свою цель, Галина Николаевна сказала, что в конце обучения она прочтет нам небольшой текст — страницы на три, «конечно, адаптированный», а мы сможем его пересказать. «По-немецки, что ли?» — спросил Бобров. Когда смех затих, Немка ответила просто: «Я, натюрлих».

Все выходы к доске и вставания с места при ответе были отменены. Тетрадей по немецкому языку у нас просто не было. Правила и упражнения из учебника игнорировались. Зато любой связный текст немедленно задавался на дом. Задание было одно: пересказ (по-немецки). Первый такой текст мне пришлось просто тупо вызубрить (я до сих пор его помню).

Каждый ученик обязан был принести на урок какой-то текст и рассказать его. Затем прочий народ по очереди пересказывал этот текст «со слуха» — опять же по-немецки.

Конечно, мы смели с прилавков книжных магазинов все сборники анекдотов — они короткие, и занятия проходили довольно весело. За урок Немка умудрялась послушать каждого из нас раз двадцать, и в конце зачитывала итоговые оценки за урок, выведенные из наших фитюлек-роднулек.

Самое невероятное — что мы все-таки заговорили к концу школы. С минимальным словарным запасом и ужасающим акцентом — но заговорили.

Свой немецкий наша немка шлифовала в Карпатах в какой-то закрытой гостинице — девушек расселили по две, в каждой комнате немка соседствовала с русской. Г. Н. в соседи досталась швабка.

После окончания школы довелось мне поболтать с полчаса с девушкой из Дрездена. Все было нормально, но очень уж девушка над моим произношением смеялась. «Что, — спросил я, — у меня такой сильный акцент?» «Нет, — ответила девушка, — акцент у вас не сильный, но очень своеобразный». Швабско-еврейское произношение, которое мы переняли у нашей учительницы — это «то, чего не может быть» .

6.

Иногда мы кряхтели от учебных нагрузок, но умудрялись находить время и для увлечений, и для неформального общения, и для разнообразных и не всегда невинных шалостей. Думаю, что и воз втрое тяжелее мы бы вытянули.

Сейчас, много лет спустя, как отвечу я на простой вопрос: «Что дала тебе Вторая Школа?» Прекрасное образование, самоуважение и полную неготовность к «взрослой жизни», которая часто требует от нас умения идти на компромиссы с самим собой.

Среди выпускников есть и вполне успешные люди, и люди, карьеры не сделавшие, но, по моим наблюдениям, все своей жизнью довольны — потому что делали ее сами, с открытыми глазами.

До сих пор мы интересны друг другу.

И, что ни говори, те годы были лучшими в моей жизни — ведь это была юность.