Записки о Второй школе

Андрей Карлсен
при участии
Ивана Воробьева
ученики 1966–70 гг., 7–10 «В»

Как было

Вместо предисловия

Этот текст написан под впечатлением «Записок о Второй школе. Выпуск I». Про наши события там не оказалось почти ничего, и мы решили восполнить этот пробел. Когда рассказ ведётся от лица Ивана, поставлены инициалы ИАВ.

Педагогам средней школы № 2 я благодарен по сей день. Что бы мне ни рассказывали о них тогда и потом, моё мнение о моих учителях остаётся прежним. Меняется мнение о рассказчиках. Иногда.

  1. Нина Юрьевна Вайсман (Н.Ю.) — классный руководитель, преподаватель математики. Классная «Мама». Иван в своё время страшно конфиденциально рассказал мне, что её отчество на самом деле «Юльевна».
  2. Рудольф Карлович Бега (Рудик) — преподаватель физики, классный руководитель (долго не выдержал). Тем не менее, стал для нас классным «Папой».
  3. Алексей Филиппович Макеев (Фантомас) — преподаватель географии. В непосредственном общении Сийфилиппыч. Когда отношения напрягались, буква «й» при обращении начинала выпадать... Не очень явно (попробовал бы кто), но различимо. Сам слышал в Абхазии, как кто-то из старших ребят обращался так к Фантомасу. Слушать было жутковато, но всё обходилось. Себя Алексей Филиппович время от времени гордо именовал Маокеевым.
  4. Виктор Исаакович Камянов — преподаватель литературы в 7-8 классе.
  5. Татьяна Львовна Ошанина — преподаватель литературы в 9-10 классе.
  6. Регина Борисовна Вендровская — преподаватель истории.
  7. Анатолий Александрович Якобсон — преподаватель истории.
  8. Александр Владимирович Музылев — преподаватель эстетики (было и такое — не факультативное!).
  9. Инга Анатольевна Шелевич — преподаватель физкультуры.
  10. Клавдия Андреевна Круковская (Крука) — преподаватель химии.
  11. Ирина Абрамовна Чебоксарова (баба Ира) — преподаватель биологии.
  12. Валентин Михайлович Полонский — преподаватель биологии.
  13. Виктор Елезарович Солнцев — преподаватель английского языка.
  14. Алексей Толпыго — вел семинары по математическому анализу, будучи аспирантом Мехмата.
  15. Евгений Борисович Дынкин — преподаватель высшей математики.
  16. Герман Наумович Фейн — преподаватель литературы.
  17. Владимир Федорович Овчинников (Шеф) — директор школы, который взял вышеперечисленных на работу. Несмотря на то, что далеко не всегда это был очевидный шаг...

В «В»-классе я проучился все 4 года, а кто-то приходил-уходил. Одними из последних в списке класса, как ни странно, вспомнил Ивана, с которым просидел на одной парте 3 года, и Серова, с которым учился в одной школе (№ 531) до того, как... Шуточки памяти.

Решительно не помню преподавателей астрономии и черчения. Полезные, хорошие уроки продолжались недолго и для меня последствий не имели. Совсем не помню имен:

Скажу немного о себе. Так будет яснее, под каким углом смотрели мои глаза на мир в те времена. Родился в 1952 году (в классе самый старший из «мальчиков»). Учился в школах № 618 и № 531. И ничего плохого не могу сказать об учителях. Учили, чему было положено, и это у них получалось. Учился прилично, но отличником не был. И не потому, что ленился. Уже в начальных классах обнаружилось, что способностями, необходимыми для учебы в средней школе, обладаю довольно ограниченными. Плохо рисую (хотя отец — профессиональный художник-реставратор), неграмотно пишу (хотя довольно много читаю), обладаю посредственной памятью на факты, что не компенсируется довольно цепкой памятью на ощущения. Читал, главным образом, романтическую, приключенческую литературу — Д. Лондона, А. Дюма, Майн Рида, Конан-Дойля, Г. Уэллса, Жюля Верна, доступную современную фантастику... Незаметно в характере появились понятия о том, «что такое хорошо и что такое плохо», основанные на достаточно примитивном мировосприятии. Хотя уже тогда возникала мысль, что жизнь существенно сложнее, чем она описана в прочитанных книгах. А в моём окружении жизнь была вполне тихой. Я не попадал в детстве в серьезные передряги. Несчастья проходили стороной.

Весной 1966 года, я поступил в среднюю школу № 2. С вышеописанным багажом. Благодаря моему дяде В. С. Рябенькому. Настоящему математику. Ученику Келдыша. Полагаю, поступление состоялось не только по его совету, но и по его протекции. Прямо об этом мне никогда не говорили, но И. Х. Сивашинский, который принимал у меня экзамен, вряд ли поставил бы за мою работу проходные в тот момент «4+», если бы не дополнительная информация. Которой, надо полагать, его наделили...

Как следствие, у меня всё время было ощущение, что мне выдан аванс, который надо отработать. А поскольку любимая мной романтическая литература убеждала, что долги надо платить, я решил стараться.

Совсем не уверен, что проучился бы в школе все четыре года, если бы не сознание, что мне поверили и я должен «соответствовать». Иначе подведёшь людей, которых любишь и уважаешь. Таких людей становилось всё больше, поскольку учиться мне было трудно. Безумно. Так трудно мне не было никогда в жизни ни до, ни после этого периода.

Евгений Борисович Дынкин сразу понял, что в математике я «секу» весьма умеренно. Собрался выгонять. И выгнал бы. Причем, и тогда, и сейчас точно знаю, что я не был бы в обиде. Потому что к пониманию высшей математики был (и остаюсь) способен мало. По крайней мере, по сравнению с одноклассниками. Занимался я очень много, но, к примеру, в теории множеств не понимал ничего. Хотя и одноклассники, и «математические» родственники никогда не отказывались помочь в объяснении. Как правило, дальше трудовой тройки дело не шло. Непосредственно Дынкину сдавал экзамен один раз. Влепил он мне (с видимым отвращением) трояк. Сам я оценивал свои знания ниже.

В 7-м классе всё время было ощущение (хотя никакой информации не было), что где-то там «наверху» между Евгением Борисовичем и Кем-то (пророком Которого для меня была Н.Ю.) обсуждается вопрос, какой быть Школе. Место ли в ней «карлсенам» или она только для победителей математических олимпиад.

Я остался в школе. Полагаю, благодаря Н.Ю. Подобные мне остались из-за того, что было принципиально решено считать лицом школы не только математику. Констатирую это как факт для своего поколения второшкольников. Кстати, не уверен, что Евгений Борисович ошибался в своей идеологии. Его уход ассоциировался у меня с тем, что его не послушали.

А между тем я старался изо всех сил. Иногда делал глупости — пытался списывать. К тому времени у меня уже выработалось отвращение к вранью, но на контрольных, когда я чувствовал, что проваливаюсь, начинал хвататься за соломинку. Помню животный ужас, который заставлял меня обращаться за помощью к Ивану (сидевшему сидел рядом) и к Мише Креймеру (сидевшему впереди). Иногда Н.Ю. меня на этом ловила. Стыдно до сих пор. Однако, по-видимому, преподаватели математики (и физики) видели, что списывая, я пытался понять решение и, в конце концов, доходил до понимания. Как правило, позже всех, но понимал.

Так прошли все четыре года. Очень тяжело психологически. Из-за необходимости постоянно преодолевать себя, пытаясь сделать то, на что НЕ СПОСОБЕН.

Зачем мне это было нужно? Попроси я родителей забрать документы из школы, они бы это сделали немедленно. Однако мысли такой не возникало никогда. Выгнали бы — ушел, не сомневаясь в справедливости решения. Пока мне давали возможность бороться — боролся. В значительной степени потому, что «расплачивался за аванс». Было ясно, что лучше, чем здесь, не научат нигде. По всем предметам. А главное, что удерживало, — атмосфера.

Полагаю, что полуфантастическое понятие «биологическое поле» имеет вполне реальный смысл. В школе было хорошо. Даже когда было плохо. Этот парадокс я проиллюстрирую ниже, а пока скажу кратко. Основное, что дали мне 4 года учебы во Второй школе, — это умение быть счастливым. Именно там, в школе, я понял, что счастье, прежде всего, зависит от тебя самого, а не от превратностей судьбы. И понял, как его, счастья, добиваться.

А дальше, после окончания школы, я узнал настоящую цену своим вполне посредственным оценкам. Тройка с минусом по английскому у Виктора Елезаровича обернулась элитной языковой группой на Биофаке МГУ, в которую попали выпускники английских спецшкол. Тройки-четверки по физике и математике привели к полному отсутствию проблем по указанным предметам «на всю оставшуюся жизнь». Тройка по химии у Клавдии Андреевны обернулась уверенной пятеркой на вступительном экзамене. По сей день выполненные в школе (и после) спортивные разряды по лыжам, туризму, плаванью, подводному плаванью и бадминтону могу подтвердить. Во многом я обязан Инге Анатольевне и Алексею Филипповичу тем, что в свои 50 лет оформил только один больничный лист (да и то — по уходу за ребенком). Далеко не всегда пятерки по литературе у Виктора Исааковича и Татьяны Львовны привели к тому, что отсутствовали проблемы при написании любого текста: научной статьи, отчета, делового или личного письма, любовных стихов жене... Но всегда получалось написать то, что хотелось выразить.

Вехи жизни выглядели так: 1970 год — Биофак МГУ, зоология беспозвоночных, морская биология. 1975 год — аспирантура там же. 1979 год — работа в Институте Химической Физики АН СССР (застал там Н. Н. Семенова, нобелевского лауреата, в качестве директора).

1972 — 2002 годы — работа или просто пребывание на ББС МГУ. Описание ББС — другая тема, но там я понял, что и кроме Шефа были Люди, которые могли Создавать. Один из них — Директор ББС Николай Андреевич Перцов. Я не понял бы и не оценил ББС и Перцова, если бы не прошел Вторую школу и не знал Шефа.

1980 год — защита кандидатской диссертации, сделанной на ББС.
Потом смутные времена. Был Всесоюзный Институт охраны природы и заповедного дела, было малое предприятие «Фототех». Фирмы по продаже автомобилей в «трудовой» нет, но полгода зарабатывал на жизнь семье этой деятельностью. С 2000 года стал работать чиновником в Минобразовании России.

Между делом женился. Неудачно. Развёлся. Снова женился (очень удачно). В результате вокруг меня образовалось четверо детей, двое из которых приёмные. Пришлось побывать на многих родительских собраниях. Сейчас понимаю, что никто из моих детей не получил и уже не получит такого образования, которое получили их родители (моя жена заканчивала школу № 1 в Сокольниках, в которой были весьма сильные преподаватели).

Ничего соизмеримого по комфортности ощущения «биологического поля» со 2-й школой, мне не встретилось. Что-то похожее было (и есть) на ББС, но там больше чувствуется магия места, а не людей. Однако и на ББС было приятно общаться со второшкольником Сашей Цетлиным и второшкольницей Наташей Гариной. А во 2-й школе само место впечатления не производило.

Сейчас многое поменялось. Начиная от вывески, которая для меня выглядит чужой, хотя я понимаю ее необходимость. Кончая расположением кабинетов. Шеф теперь сидит в помещении Комитета комсомола. Знакомый кабинет Рудольфа Карловича, только самого Рудика уже нет. Там тоже многое изменилось. Может быть и к лучшему, но стало не моим. Однако, как только в коридоре первого этажа я увидел Шефа, и, совершенно узнаваемых, выпускников 10 «А» 1969 года Иру Калюжную, Витю Тумаркина и Сережу Недоспасова. Как только появилась Н.Ю, я почувствовал себя дома.

Я не могу оторваться от чтения Записок о Второй школе. Прочитав раз, сразу пошел по второму кругу. И начал писать. По той причине, что многого не сказано. Например, о Нине Юрьевне и Рудольфе Карловиче (они не преподавали у «писателей» Записок). Не сказано, как выглядели старшие выпуски, глазами младших.

Начну с учителей. Именно они научили меня быть счастливым, хотя такого предмета в расписании уроков не было.

 

География

Любопытно, что я решительно не помню уроков Алексея Филипповича. Ни единиц (которых у меня не было), ни контурных карт (которые, конечно, были). Ни кинофильмов, которые тоже у нас были. Отрывочные воспоминания связаны с информацией о том, что в США давно построена экономическая база коммунизма. В СССР как раз было строительство указанной базы. Мы должны были догнать и перегнать Америку по... (список был велик и выглядел как-то безысходно). Информация наводила на размышления.

Осталось ощущение, что уроки географии были интересные. Оценки были справедливые. И знания мы получили по географии те, которые мы готовы были воспринять и должны были получить.

Начинаю именно с географии, поскольку знания, полученные от Алексея Филипповича, оказались актуальны и в застойные времена, и в перестроечные. Совсем не много людей встретилось мне на пути, чей совет в форме «а как бы на моём месте поступил...» был востребован даже через много лет после того, как человек ушел из моей жизни и из жизни вообще.

Так получилось, что дважды я оказывался с Алексеем Филипповичем в длительных поездках. Зимой на Западной Украине и летом в Абхазии. У меня такое ощущение, что сначала были окрестности Львова, а уже потом окрестности Сухуми. Скорее, наоборот. Сначала, летом 1968 года мы ездили (после 8 класса) в Абхазию, а новый, 1969 год, встречали в поселке Ясеня, возле «женского» горнолыжного склона в Карпатах.

Сожалею, что тогда не вёл дневник. Завел его спустя 10 лет. Очень полезное дело, когда пытаешься вспомнить, что и как было. Теперь же вместо событий приходится описывать собственные ощущения.

Лето в Абхазии. Замечательная пара — Сережа Жаворонков (1-й взрослый разряд по шахматам) и Володя Гурвич (3 разряд). Выглядят, как Пат и Паташон (Володя Сергею по плечо). Их шахматная партия на турнире продолжается много часов (возможно, больше суток). Володя выигрывает, что воспринимается как победа Давида над Голиафом. Тем не менее, не только они умеют играть в шахматы прилично. Сережа выигрывает все остальные турнирные партии, а Володя теряет очки. В результате, Жаворонков подтверждает класс, занимает 1 место. Гурвич — второй. В шахматы на этом уровне я не играю, но зрелище захватывающее...

Турнир по шашкам. Занимаю последнее место... Турнир по «поддавкам» — неожиданно для себя и окружающих занимаю 2 место. В партии против Гурвича, где-то в середине, он начал «считать варианты», но, оказалось, все они вели к поражению. Это было случайностью. Потом Володя все партии выиграл, а я терял очки, но для второго места хватило...

Соревнования по плаванию были несколько раз. При заплыве на длинную дистанцию (три раза по 500 м вдоль берега моря) опять неожиданно занял 2 место, проиграв только умевшему плавать по-настоящему Лёне Кобринскому...

Эти призовые места принесли мне грамоты и воблу, которыми награждались призёры. Горжусь до сих пор, хотя ни вобла, ни грамоты до сего времени не сохранились...

Вечер. Витя Тумаркин начинает рассказ о Павле Когане. Примерно так: «(дата, кажется, 1942 года) при штурме сопки ... погиб старший лейтенант Павел Коган...». Потом прекрасно подобранные стихи. Нас, слушающих, не так уж много. По крайней мере, не тесно. Эта лекция запомнилась больше, чем лекции А. А. Якобсона. Может быть, из-за обстановки. Но, думаю, не только. Я вообще лучше воспринимаю информацию на эмоциональном уровне. А здесь этот уровень был весьма высок...

Едем куда-то на автобусе. Андрюша Фейн и Ира Калюжная поют в режиме диалога «тренируйся бабка, тренируйся любка, тренируйся ты моя сизая голубка!». Народ подпевает... А уж когда Ира начинает петь «Ой, цветет калина...» вокруг исчезает всё, так становится хорошо...

Жнём пшеницу серпами, девушки вяжут снопы. На указательном пальце левой руки у меня шрам до сих пор. У Толи Клыпина, полагаю, аналогичный шрам на мизинце. Это у нас техника исполнения разная была...

Начинается шторм. Мы пришли с какого-то «грязного» дела. Обращаюсь к Алексею Филипповичу с просьбой разрешить купнуться. Был уверен в отказе. И получил разрешение. Макеев преподал мне урок. Человек должен сам определять свои возможности. По-видимому, будучи отличным пловцом, Алексей Филиппович оценил не только мои, но и СВОИ возможности, понял, что сможет контролировать ситуацию, и разрешил. Всё закончилось для меня благополучно. Страху натерпелся, но искупался. И на всю жизнь запомнил, что прежде чем чего-то просить, подумай, нужно ли тебе это. Вдруг получишь...

ИАВ: Поездка на озеро Амткел. На грузовиках по земляным дорогам в горы. На озере — пикник с шашлыками. Всех разбили на четверки, каждая сама жарила шашлык на каменистом пляже и, на каждую четверку выдали по бутылке вина! Вернулись все и благополучно. На следующий год о таком даже подумать было страшно.

Урок на тему о том, что прежде, чем болтать, стоит подумать, преподал мне Боря Гнесин. У нас были приятельские отношения, основанные на любви к подводному плаванию. В какой-то момент я неудачно пошутил по его поводу (так и не знаю, чем именно его обидел). Однако наши отношения закончились. К большому моему огорчению. И на всю жизнь запомнилось, к чему может привести необдуманно брошенное слово, неуклюжая шутка...

Про физику. Кажется, это было в Абхазии. Сергей Недоспасов в сердцах говорит кому-то, что лучше бы физикой занимался, чем на гитаре учился играть! Впоследствии он не добрал полбалла на Физфак. А запомнилось это потому, что у меня возникла отчетливая мысль, что за всё надо платить. Сергей был весьма популярен, и мне он во многом открыл прелесть авторской песни. При этом я подумал, что ЕМУ, может быть, и было бы лучше, а вот я (и не только я) потеряли бы много. Был рад узнать, что Сергей стал успешным человеком. Хоть, порой, и отдавал предпочтение гитаре, а не физике. Очень надеюсь, что судьба компенсировала ему недочеты в образовании за то хорошее, что он дал окружающим. Сам я научился играть на гитаре спустя 20 лет...

Прощальная линейка. Подводятся итоги, раздаются награды. Запомнил почему-то одно. Андрюша Фейн говорит: «А теперь награда вручается Ире Калюжной. Сами знаете за что!» Под одобрительные возгласы Ира получает награду (не помню какую) и в смущении убегает...

Зимняя поездка. Поехал за компанию с Иваном. В основном были ребята, занимавшиеся спортивным ориентированием, которых я знал плохо...

Приехали в Ясеня вечером 31-го декабря. И тут выяснилось, что у Ивана высокая температура, и ему не до праздника. Поскольку у меня фактически знакомых не было я, из чувства солидарности, лег спать, не дожидаясь 12 часов...

Прекрасная погода. Нас подвели к «женскому» склону. Дальше — кто как может. По-моему, горных лыж не было ни у кого. Подъёмник тоже отсутствовал. Залезли наверх. Яркий солнечный день. Вокруг — Карпаты. Внизу — посёлок. Железнодорожная ветка. Дым из печных труб под ногами. Дальше — чистый воздух.

А потом поехали вниз. Кто-то, говорят, доехал прямо-таки до железнодорожных путей. Я направился прямо вниз. И разогнался уже очень прилично, когда въехал в мягкий снег. Полетел «рыбкой». В точности так, как не надо падать никогда. Однако мне повезло. Лыжи остались целы. Особенных травм не было. Правда, связки я потянул на обеих ногах. Когда доковылял до школы, в которой мы поселились, выяснил, что пострадал не я один. У кого-то были сломаны лыжи. У кого-то травмированы ноги. Короче говоря, к честно болевшему Ивану присоединились пострадавшие другого рода.

И тут мы начали играть в карты. Мне больше, чем преферанс, понравился покер. В основном меня обучал Вася Калинин. Ему в значительной степени я обязан тем иммунитетом, который приобрел на всю жизнь в отношении карт. Об этом расскажу отдельно.

Образовалась компания азартных людей, в разной степени травмированных, которые, фактически, всё время в Карпатах играли в карты. Когда у Ивана упала температура, он тоже присоединился к нам. Алексей Филиппович отнесся к нашему занятию с презрением, но не запретил. По-видимому, посчитал, что каждый выбирает отдых по своему усмотрению...

Местные ребята-горнолыжники показали нам весьма занятное зрелище —слалом в темноте. С факелами, которые горели на «флажках». По-моему, кто-то и во время спуска держал факел в руках...

Когда оказалось, что скоро уезжать, а я почти ничего, кроме карт, не видел, отправился гулять по горам. Ноги не болели, растяжение оказалось не слишком серьезным. «Полёт» первого дня научил вести себя осмотрительно, и прогулка обошлась без неприятностей...

Уезжали ночью. Шли до вокзала пешком. Кстати в «Записках...» минимум дважды упоминается, что Алексей Филиппович отдавал, примерно, такую команду: «Если машина не придёт в 2 часа, уходим в час». Прозвучало это и в Ясеня.

Запомнилось странное происшествие. Почему-то сначала мы построились в один ряд, а потом Алексею Филипповичу понадобилось перестроить нас в две шеренги. На это ушло минут десять, поскольку ребята, среди которых были девочки, решительно не могли выполнить команду и рассчитаться на первый-второй. Это была единственная ситуация, в которой я увидел, как Алексей Филиппович приходит в ярость. В конце концов мы кое-как построились, и ситуация разрядилась, но ощущение, что сбивавшихся ребят географ может физически покалечить за бестолковость, осталось на всю жизнь...

Так случилось, что «яростный» эпизод оказался последним в моих встречах с Алексеем Филипповичем. Правда, потом был еще случай, как ни странно, относящийся к математике. Но об этом позже.

Завершая рассказ о географе, замечу, что ни один из преподавателей, кроме, пожалуй, Н.Ю., не дал мне столько практически важных навыков, как Алексей Филиппович.

Я понимаю, что он был трудно предсказуемой, трагической личностью. Наверно, Фантомас не всегда был трезв в моем присутствии (хотя я этого не замечал). И, несмотря на всё это, я и сейчас могу определенно сказать, что с Алексеем Филипповичем можно было отправляться куда угодно. Большей безопасности своим подопечным не дал бы никто. Во всех смыслах.

 

Математика

Все 4 года в моём «В» классе «школьную» математику преподавала Нина Юрьевна. И не только «школьную» — аналитическую геометрию и векторную алгебру. Однако у меня осталось впечатление, что весь материал, связанный с Ниной Юрьевной, был познаваемым. Часто было трудно, но никогда не было безнадежно. Другое дело, высшая математика. У меня остались тяжелые впечатления от лекционных курсов. Еще хуже было на семинарских занятиях. Преобладало ощущение полной неспособности понять, чего от тебя хотят. Как-то я сквозь это продрался. У Ивана, к примеру, с высшей математикой дела обстояли прилично.

На уровне средней школы нам предоставили возможность получить хорошую математическую культуру. Конечно, у кого-то эта культура оказалась выше, у кого-то — ниже, но тут всё зависело от нас. Главное при преподавании любого предмета — научить аксиоматике в широком смысле слова. У Нины Юрьевны это получилось очень хорошо.

Нина Юрьевна демонстрировала, как надо решать задачи, и от нас требовала того же. Блестяще знавшего математику Сашу Парамонова Н.Ю. публично «выпорола» за то, что в оформлении решения простой задачи он схалтурил. Подход к решению задачи, заложенный именно на уроках «обычной» математики, остался на всю жизнь — ведь точно так же планируется эксперимент, описывается научная проблема. К сожалению, многие научные сотрудники не понимают, что такое «объяснение к составлению уравнения».

В последствии оказалось, что правильный подход, воспринятый во Второй школе, можно применять к любой проблеме взрослой жизни, включая воспитание детей.

И как классный руководитель Нина Юрьевна была на весьма достойном уровне. Думаю, классное руководство, это более трудное дело, чем преподавание предмета. Не припомню, чтобы у меня долго не проверялся дневник. Обращаю на это внимание потому, что у моих детей (последние 20 лет я хожу на родительские собрания в разные школы) дневник не проверяют месяцами. Понимаю трудности учителей, но каждый раз, когда приходится проверять дневник, вспоминаю Нину Юрьевну добрым словом.

Дни здоровья осенью и весной у нас полагалось проводить в походах. Нине Юрьевне было не очень свойственно ходить под рюкзаком и спать в палатке, но она это делала. Ради нас.

С подопечными учениками вечно что-то происходит. Но один человек обязательно участвует во всех разбирательствах — классный руководитель. «В»-класс был относительно спокойным, и всё же вопросы успеваемости, которые трансформировались в вопросы «отчислять или нет, переводить в другой класс или нет», возникали постоянно. И в нашем случае они решались по-человечески.

Интерлюдия. О дисциплине

Показателен случай, который запомнился мне на всю жизнь. После 9 класса ожидались серьезные экзамены по высшей математике и по аналитической геометрии. И тут выяснилось, что трудами Нины Юрьевны Воробьев, Крупский, Парамонов и я можем сдать экзамены досрочно и поехать в Абхазию квартирьерами.

К тому времени Алексея Филипповича по неизвестным мне причинам от организации поездки отстранили. Как человек приличный, Алексей Филиппович, чтобы не страдали дети, был готов цивилизованно передать дела. К сожалению, тем, кто не был способен его заменить. Об этом чуть позже.

Нам оставалось сдать экзамены. Насколько помню, ребята общими усилиями за полдня объяснили мне то, с чем я боролся полгода. Потом мы сели в учительской, и профессор, который куда-то спешил, начал спрашивать сразу всех четверых. На моё счастье до конца ответа не дошел никто. Профессор сказал, что ему всё ясно, поведал Нине Юрьевне, что поставил две четверки и две пятерки и уехал. С аналитической геометрией было проще. Почему-то именно этот раздел математики был мне понятен. Нина Юрьевна сообщила нам, что мы свободны до осени.

Никогда в жизни я не ощущал такого счастья. Переход от полной безнадёжности к совершенно положительному результату был потрясающе контрастен. Впереди было, как потом выяснилось, очень хорошее лето.

Впервые я летел самолётом, и моим соседом оказался Алексей Филиппович. Ему неинтересно было разговаривать со мной. Осталось ощущение, что он был обижен. Родители могли бы отстоять его право ездить с детьми. Не сделали этого. Но не со школьником это обсуждать... Он сдал дела, представил местному начальству новых руководителей и уехал.

Лагерь был организован главным образом для «младших» классов, и преподаватели были нам не знакомы. Один — мужчина, который занимался своей молодой женой и ничем больше не интересовался, и еще преподавательницы, совершенно не приспособленные для тех условий.

Нам, старшеклассникам, было вообще-то не плохо. Мы играли в карты, гуляли, купались и совершенно не обращали внимания на «начальство». А «начальство» не могло справиться даже с младшими ребятами.

Наиболее показательный эпизод произошел с персонажем по фамилии Желудев. В компании еще двух исследователей он отправился во время «тихого часа» к устью реки Кодори. Идти там километр или полтора. Горная река в месте впадения в море выглядит мелкой, поскольку ее берег — пологий песчаный пляж. И на вид река течет не очень быстро.

Ну, и парнишка решил посмотреть, холодная ли в реке вода и глубоко ли можно войти... Очевидцы (компаньоны исследователя) рассказали, что всё произошло очень быстро. Через несколько секунд Желудев уже скрылся в бурунах, которые возникали при столкновении горной реки с волнами прибоя...

Свидетели с криками примчались в лагерь. Лагерь рысью прибежал к реке. Сбежались зрители из местных. Начальница лагеря стояла на берегу моря и безнадёжно вглядывалась в волны. Дул свежий ветер. На воде мелькали барашки. Местные рассказывали, сколько взрослых людей тонет в Кодори. Когда в горах дожди, река несёт всякий мусор, иногда деревья. При столкновении с морской водой возникает «мясорубка» — людей перемалывает бревнами. По лицу начальницы текли слезы. Мы, присмиревшие, стояли вокруг, и всем было ясно, что выплыть невозможно.

Пришел катер, который долго на наших глазах утюжил море в устье реки — никого не нашел. Постепенно народ разошелся — ситуация выглядела безнадежной. А потом Желудева выудили из воды пограничники. В нескольких километрах от берега. Ему хватило ума не пытаться плыть. Он просто лег на спину, и его, как бревно, понесло течением. Спасла его упитанность, которая придала телу хорошую плавучесть и, одновременно, не дала замерзнуть.

По-видимому, на радостях «начальство» не применило к «герою» никаких серьезных санкций. Знавшие Алексея Филипповича, не сомневались в том, что юный Желудев, еще не обсохнув, отправился бы на тракторе в аэропорт. А потом «с пропеллером в мягком месте» к бабушке на дачу. При этом никто не усомнился бы в справедливости наказания. Как оказалось, если за ЭТО не наказывают, значит можно ВСЁ. Не берусь судить о мотивах «начальства». Тогда было впечатление, что хотелось всё спустить на тормозах. И санкций не было от слабости власти.

Пишу об этом потому, что пример нетипичен для руководства Второй школы. Те, кого я называю «начальством» в описанном случае, были чужими в школе. Слава Богу, у меня они не преподавали.

С удивлением я прочел в некоторых воспоминаниях о жесткой дисциплине в школе, которая оправдывалась попыткой администрации не ссориться с властями. Не берусь судить. В тех же воспоминаниях факты жесткой борьбы Шефа с курением перемежаются описанием Клуба заядлых курильщиков, Устав которого читали учителя.

Помню, что кого-то из старшеклассников Шеф поймал за гаражами с сигаретами, и был большой скандал. Вообще, проблема курения детей в школе, которая была тогда и остается сейчас, во Второй школе, на мой взгляд, решалась рационально. В школу был конкурс, а за курение грозило отчисление. Я, к примеру, это знал и закурил только в 20 лет. А через 15 лет бросил. Еще одно «спасибо» школе.

Взрослые люди относятся к курению по-разному. Однако трудно встретить родителя, которого бы обрадовало известие о том, что его ребенок закурил в 14 лет. И когда мы учились, было понятно, что чем позже ты начнешь курить, тем лучше тебе. И мне хочется верить, что Шеф боролся с нашим курением потому, что искренне придерживался подобных взглядов, а не потому, что у него могли быть неприятности.

Вообще, Вторая школа в те времена давала людям (учителям и ученикам) большую свободу, которой не было в стране. Но это не значит, что у нас процветала анархия. Дисциплина была разумная. Разрешалось всё, что можно было не запрещать.

ИАВ: Но бывало всякое. Однажды меня не пустили в школу и заставили идти стричься. Обиды не осталось — вроде как отдавили ногу в метро. А вот девушка, которую при мне не пустили в оранжевом костюме и отправили переодеваться (ходить в школу не в форме разрешалось только 10-классницам, а она училась в 9 классе), очень обиделась.

Спустя много лет, мне пригодилась и карточная заповедь, когда в поезде Мурманск — Москва, в вагоне работали профессиональные карточные каталы. Все (включая меня) поняли, кто с нами ехал, когда эти ребята покинули поезд. С хорошими деньгами. Меня спасло только то, что еще в школе мне объяснили старшие товарищи, что с незнакомыми людьми, особенно в поезде и на пляже, никогда не следует играть на деньги.

Вместе с тем, наряду со спортом, игра в карты была для нас отдыхом от постоянного школьного напряжения. Суммы проигрышей-выигрышей были символическими, но азарт был настоящий. Из головы вылетало всё. Именно это и требовалось для отдыха.

Мне жаль, что уважаемый мною Витя Тумаркин не нашёл в своих воспоминаниях места для описания наших посиделок за картами. Даже сейчас я помню его любимый «праздник» в покере...

В Витиных воспоминаниях зато написано о его тогдашнем отношении к Комсомолу. Очень серьезном, надо сказать, отношении. А у меня и большинства моих одноклассников Комсомол никаких эмоций не вызывал. Все понимали, что, когда в «передовом отряде советской молодёжи» оказываются почти все люди соответствующего возраста, то, чтобы выделиться, нужно оказаться не в вышеуказанном «отряде», а вне него. И вопрос «вступать — не вступать» касается не только тебя лично, но и твоего ближайшего окружения. Тем более что в те времена для большинства комсомольцев членство ограничивалось уплатой взносов 2 копейки в год.

Кстати, во время карточных игр имели хождение векселя, которые были украшены фирменным штампом «уплачено ВЛКСМ». Один из членов Комитета ВЛКСМ (не стану называть его имени), радостно хихикая, раздавал такого рода документы. Обвинить его в излишне серьезном отношении к Уставу ВЛКСМ было трудно...

ИАВ: Надо заметить, что интерес к политике в нашем классе по сравнению с выпуском 1969 года практически отсутствовал. Во всяком случае, никаких обсуждений Пражской весны (вторжение в Чехословакию, август 1968 г.) и иных событий, среди одноклассников не помню. Если кто-то и читал Самиздат, то в классе такой информацией не делился.

Физика

Наиболее интересными, и запоминающимися были уроки Рудольфа Карловича, хотя не только он преподавал нам физику. Не имея никакой склонности к технике, я и сейчас спасаюсь этими уроками. Любая повседневная техническая проблема, начиная от «плохо» перегоревшей лампочки (телевизора, магнитофона, стиральной машины и т.д.) и кончая намертво вставшими посреди проселка «Жигулями», может быть успешно решена, если к ней правильно подойти.

Именно методика решения проблем, связанных с физикой, была основным предметом преподавания у Рудика. В качестве примера приведу случай.

Юре Тимошкевичу, у которого с физикой было очень хорошо, досталось на уроке отдельное задание — «черный ящик». Я не понял, о чем речь, и подумал только, что мне повезло — не меня спросили. В конце урока выяснилось, что преподаватель знал, кому давать задание. Юра, протестировав «ящик», довольно много сказал о том, что внутри. Однако результат одного из тестов оказался неоднозначным — то ли конденсатор, то ли обмотка. Так вот, Юра сказал, что, судя по весу ящика, внутри — конденсатор. До сих пор помню, как был доволен Рудик. Действительно, Юра сделал ему подарок, продемонстрировав возможность использования для диагностики косвенных данных. Он — продемонстрировал, мы — получили замечательную возможность понять один из важнейших методических принципов.

ИАВ: Рудольф Карлович был очень смелым методистом. Так для демонстрации электрического потенциала он выстроил весь класс в две цепочки, и попросил крайних взяться за банки электрофорной машины. Машину он немного покрутил (знал, на каком заряде следует остановиться). Потом противоположные крайние в цепочках протянули друг другу руки, и между ними у всех на глазах прошла искра. Все вздрогнули, но никто не пострадал. Чтобы продемонстрировать невесомость в свободном полёте, ассистент сбрасывал специальную рамку с пятого этажа школы, а снизу Рудик снимал на кинокамеру положение подвешенных на пружинах грузиков в полёте — нам, впрочем, показывал только кино. А нагрев воды до критической температуры нам уже не показывал — сказал, что защита у толстостенной демонстрационной колбы недостаточная, а взрыв прошлый раз был очень сильным.

Не знаю, какие отношения были у Рудольфа Карловича с Алексеем Филипповичем. Однажды Рудик рассказал нам, как они с Фантомасом сдавали экзамен в ГАИ. Теорию. Уже тогда экзамены сдавали машине — отвечали на 10 вопросов. Для получения положительного результата нужно было ответить хотя бы на 9. Рудик гордо поведал, что с легкостью дал 10 правильных ответов. А Фантомас один раз ошибся... Узнав результат теста, Алексей Филиппович пошел объясняться (хотя значения это не имело никакого). И его уверенность в своей правоте оказалась столь велика, что он доказал милицейским чиновникам, что ошибся не он, а машина...

Так я и не понял, сказано это было с уважением, с насмешкой или с опаской... А вот как сдаются экзамены на право вождения автомобиля, я запомнил на всю жизнь. Пригодилось и это.

 

Биология

Не могу согласиться с тем, что программа по биологии, которую мы проходили с И. А. Чебоксаровой и, особенно, с В. М. Полонским была простой. Скрещивать лысых голубоглазых блондинов с волосатыми кареглазыми брюнетами мы начали именно под руководством Валентина Михайловича. И азы систематики животных и растений он давал нам на приличном уровне. По крайней мере, термин алгоритм распознавания, который я узнал в школе, оказался неизвестен многим вполне почтенным преподавателям Биофака МГУ. А лекции по молекулярной биологии, прочитанные для нас академиком С. Е. Севериным и сотрудниками его института, вряд ли уступали по уровню лекциям профессоров Мехмата.

ИАВ: Надо сказать, что такие серьезные понятия, как цепь переноса электронов в системе окислительного фосфорилирования (в митохондриях), описывалась нам, школьникам, так, что свои школьные представления я спокойно вставил в учебный фильм «Живая клетка» (Центрнаучфильм, 1984), и до настоящего времени рассказываю об этом студентам почти без изменений. В 1969 году ничего подобного в вузовских учебниках еще не было!

Кроме того, для желающих Ирина Абрамовна устраивала факультативные занятия, которые вели студенты и аспиранты Биофака, а Валентин Михайлович устроил для нас экскурсию в ПТЗ (Приокско-террасный заповедник), посмотреть на зубров...

Я к тому, что, если правда написаное в первом выпуске «Записок...», что Шеф на предложение усилить биологию ответил отказом (поскольку мол школьники перегружены), то здесь у него не получилось. На биологии можно было, конечно, отдохнуть. Но прогулять и отдохнуть у Валентина Михайловича было чревато весьма серьезными последствиями.

 

Литература

Уроки литературы у нас вели В. И. Камянов и Т. Л. Ошанина. И это были уроки Литературы. Мы читали, писали, обсуждали... Умением разговаривать, спорить, аргументировать, соглашаться или убеждать в своей правоте, я, в значительной степени, обязан именно преподавателям литературы.

Так же как Рудик, Виктор Исаакович показывал нам варианты, возможности применения не всегда очевидных методов для решения конкретных задач. К примеру, при характеристике творчества автора, была приведена всего одна цитата, в которой речь шла о начале Великой Отечественной войны: «Большая нужда позвала в дорогу...». А дальше — решай сам, хочется ли тебе читать произведение, написанное таким языком.

Помню экзамен по литературе после 8 класса. В билете был вопрос об образе В. И. Ленина в произведениях советских писателей и второй вопрос о князе Андрее Болконском. Сдавал Герману Наумовичу. По первому вопросу я гордо заявил, что ничего об этом не читал. Перешли ко второму вопросу. «Войну и мир» я читал внимательно, с интересом, но моё мнение отличалось от точки зрения Германа Наумовича (тогда я не знал, что он — Толстовед). Мы немножко поспорили (на экзамене!), после чего меня отпустили. За дверь.

Потом ребята, продолжавшие готовиться к ответу, рассказали мне, что было дальше. Герман Наумович сказал, что Карлсену надо ставить «три», Виктор Исаакович возразил, что у Карлсена должно быть «пять». Разговор, к удовольствию слушателей, пошел на повышенных тонах. Неслись выкрики: «Он не понимает жизненного пути князя Андрея!», «Нет, понимает!!!» и т.д. В результате учителя согласились на четвёрке.

Однако не всегда дело кончалось «хорошо». Диму Ильина, как я понял, именно усилиями Виктора Исааковича из школы выгнали. Дима был года на два младше нас, но математику усваивал хорошо в свои 12-13 лет, когда нам было по 14-15 лет. А вот понять «переживания Наташи Ростовой» в этом возрасте оказалось невозможно. О чем Виктор Исаакович и поставил в известность педсовет.

ИАВ: Будучи профессиональным литературным критиком, Виктор Исаакович, очевидно, предъявлял завышенные требования к нам. По сочинениям я редко получал 3 (чаще — 1 или 2 за литературу), но когда написал что-то стоящее — был публично перед классом обвинён в том, что списал сочинение у критика Н. Моя обида состояла в том, что ни до, ни после никаких критических статей по литературе не читал. Тем не менее, литературу как предмет, к 10-у классу начал воспринимать, а тройка по русскому и вымученная четверка по литературе оказались достаточными, чтобы уже много лет править орфографию, синтаксис и стиль в статьях своих аспирантов и сотрудников, которые имели в школе обе пятерки.

Татьяна Львовна вела уроки мягче. Если на уроках Камянова мы больше слушали, то на уроках Ошаниной — говорили. И то и другое было очень хорошо. Весьма признателен Татьяне Львовне за проведенный «Суд над Онегиным». Увы, ни у кого из моих детей в программе уроков литературы ничего подобного не оказалось.

Однако в чём наши преподаватели оказались весьма похожи, так это в способности давать нам массу тем для сочинений и в способности читать написанное. Только один раз на моей памяти у Татьяны Львовны вырвался крик души. По поводу сочинения Лены Бродской, которое с трудом уместилось в тетрадке на 12 листах. Лена получила тогда свои «5», как было сказано за объем (содержание понравилось меньше). Крик же был о том, что учитель — тоже человек и, «личная просьба, выражай свои мысли более лаконично!».

К сожалению, мне не удалось получить от этих уроков всё, что я мог бы. Просто не было времени. Главной была математика. Не потому, что она интереснее, а потому, что труднее давалась. Сочинения я придумывал в дороге, вися в автобусе между полом и потолком. В таком состоянии можно было научиться писать по любому вопросу не ниже, чем на четверку, что я и делал.

 

Эстетика

Замечательный предмет. Который преподавал замечательный Александр Владимирович Музылев. Замечательность предмета заключалась в том, что он был вне школьной программы. Но не факультативный. Не понимал этого тогда, не понимаю и сейчас.

Замечательность Музылева вполне описана в первом выпуске «Записок...». Могу только сказать, что, изучая под его руководством «Легенды и мифы Древней Греции» Куна, мы получили «удовольствие» по полной программе.

Пикантность ситуации заключалась в том, что была очень большая разница в двойке по русскому языку, литературе или эстетике. В первых двух случаях получение отрицательной оценки (не пять с минусом, а минус пять) при всей своей комичности было трагедией. Поэтому я рад, что не Музылев вёл у нас классические предметы. А вот получение двойки по эстетике не волновало, поскольку эта оценка в аттестат не шла.

Запомнился случай. Миша Креймер должен был перечислить 12 каких-то греческих нимф. Процесс был мучительным. Миша помнил двух. Чтобы вспомнить третью, ушло несколько минут. Музылев поставил за ответ двойку. Поскольку не только Миша, но и весь класс считал, что идет борьба за тройку, был задан вопрос, почему двойка. На что был продемонстрирован расчет. Примерно такой: 12 имен — 5; от 11 до 9 — 4; от 8 до 6 — 3; от 5 до 3 — 2; меньше — единица. Миша боролся за двойку...

Поскольку нашему классу был свойственен здоровый прагматизм, о чем я уже упоминал в связи с ВЛКСМ, мы больше обращали внимание на комическую сторону дела. Однако подсознательно запомнилось, что учитель с таким представлением об оценке знаний может попасться нам на экзамене.

 

История

Проблема в изучении истории была та же, что и в изучении литературы. Предмет давался относительно легко, и занимался я им мало. Делал только то, что было необходимо для получения положительных оценок.

Тем не менее, Регине Борисовне Вендровской и Анатолию Александровичу Якобсону весьма благодарен. Уроки были интересными.

В отношении Анатолия Александровича, о котором достаточно написано в первом выпуске «Записок...», могу сказать, что трагичность его судьбы была нам видна. В этой жизни Анатолий Александрович чувствовал себя неуютно. Резкость, переходящую, порой, в грубость, ему прощали именно поэтому. У нас он преподавал непосредственно перед уходом из школы.

Пожалуй, именно при общении с Анатолием Александровичем у меня начала появляться мысль, что одни и те же условия могут быть для одного — тюрьмой, для другого — вольной волей.

 

Заключение

Можно еще много вспоминать и о химии, и о физкультуре, и о английском языке...

Хочу написать о своих чувствах, как только узнал о возвращении в школу Владимира Федоровича.

Наблюдая школьную жизнь на родительских собраниях своих детей, с одной стороны, и из здания Минобразования России, с другой, делаю печальный вывод о том, что время существования Второй школы было золотым для российского образования.

Не школьная программа, а личности преподавателей определяют качество образования. Что бы ни думали по этому поводу чиновники, которые считают, что, занимаясь организацией образования, как-то на него положительно влияют.

Камянов, Бега, Макеев, Якобсон... физически не могли преподавать плохо. Но где такие учителя сейчас? Конечно, и теперь достойных людей не меньше. Только они либо не живут в нашей стране, либо работают совсем не в средней школе. И не потому, что не хотят. Так получается.

Если Владимир Федорович, который в брежневские времена смог установить в школе разумный (не полицейский!) порядок, сможет сделать это сейчас, и если Закон школы (который могут придумать сами же ученики и учителя) окажется выше денег и выше личных связей, школа опять станет уникальным явлением в образовании. А вот окажется ли она востребованной, большой вопрос. Слишком многие родители считают, что им позволено всё, особенно, если они вносят деньги за обучение. И таким не понравится, что их детей будут учить другому. Противоположному. За специальными знаниями можно поехать за границу, но родную культуру по-настоящему можно получить только там, где родился. По определению.

Хочется верить, что можно возродить образование в нашей стране. И что снова появится средняя школа № 2, которая при ближайшем рассмотрении окажется физико-математической с историко-литературно-физкультурным уклоном и углубленным изучением химии и биологии...

Список класса 7–10 «В», 1966–70 гг.

  1. Андреева (потом Гулыга) Оля (Леся)
  2. Белоцерковский Сергей
  3. Бродская Лена (Hellen)
  4. Бубнов Боря
  5. Бурлак Толя
  6. Вилетницкая Оля
  7. Виноградова Нина
  8. Воробьев Иван (Ванька)
  9. Гельман Виталик
  10. Гельфонд Оля (Геля)
  11. Гофман Миша
  12. Гринберг Лева
  13. Дризе Нина (Дрезина)
  14. 3арубин Саша
  15. Зацепин Андрей
  16. Ильин Дима
  17. Канакина Оля
  18. Карлсен Андрей
  19. Киреев Коля
  20. Киселев Володя
  21. Клыпин Толя
  22. Команенкова Наташа
  23. Креймер Миша
  24. Крупенина Света
  25. Крупский Володя
  26. Лебедева Оля
  27. Левина Катя
  28. Левитова Люда
  29. Лопатин Саша
  30. Мальцев Саша
  31. Мандель Валера
  32. Масленникова Оля
  33. Мискин Саша
  34. Осьминин Паша
  35. Пантелеев Олег
  36. Парамонов Саша (Парамошкин)
  37. Петерсон Лена
  38. Радзиховский Леня
  39. Рыжак Женя
  40. Проскуряков Саша
  41. Селиванов Саша
  42. Серафимова Наташа
  43. Серов Володя (Mr. Grey)
  44. Сонина Лена
  45. Тимошкевич Юра (Георгий)
  46. Чеснокова Вера
  47. Шаракшане Саша
  48. Широкова Лиза