Записки о Второй школе

  Андрей СМИЛГА,
ученик 1966–70 гг., 7–10 «Б»,
учитель физики 1970–72.

Тугрики и факультативы

Важность мемуаров для истории понимают все. С жадностью рвут с магазинных прилавков голоса людей прошлых веков, пытаясь ощутить ушедшие эпохи. Есть, в принципе, понимание того, что через сто-двести лет люди (если таковые еще останутся) так же будут относиться к свидетельствам нашего времени.

Но окружающая действительность обычно не кажется нам достаточно интересной темой — к чему писать о том, что и так всем известно. Да и браться за писание обычно бывает лень. Всегда есть какие-то другие дела, которые не хочется прерывать ради абстрактных восторгов будущего историка.

Что касается Второй Школы, то первое соображение здесь, пожалуй, не работает. Расцвет ее деятельности пришелся на 60-е годы, а это сейчас уже история, причем история интересная и известная далеко не всем. Даже я, бывший ученик этой школы, знаю хорошо только то, в чем непосредственно участвовал. Более или менее представляю историю разгона и медленного умирания Школы, но, скажем, более ранние времена — "как это всё начиналось" — теряются для меня в дымке.

Внешним толчком для преодоления главного препятствия — лени — послужили воспоминания Сергея Смирнова. Он преподавал в Школе в течение почти 20-и лет, и многое из того, что он написал, было мне неизвестно и интересно. Может быть, кое-что из написанного мной будет интересно не только будущим историкам, но и бывшим ученикам и учителям Второй Школы.

 

Вхождение в Школу

Я появился в Школе осенью 1965 г. Я учился тогда в 6-м классе и был вундеркиндом средней руки. То есть учеба давалась мне легко, я даже ухитрился перескочить через 5-й класс и при этом продолжал скучать на уроках математики. К тому времени я уже начал читать книжки по математике "сверх программы".

Моей первой "научной книгой" была "Математическая смекалка". Затем ее сменили "Числа и фигуры" Радемахера и Теплица. В этот момент родители разузнали, что в Москве действует миссионерская организация, предназначенная для спасения душ подобных мне оболтусов. Это была Вечерняя Математическая Школа.

Занятия ВМШ проходили вечером в помещении Второй Школы. Их вели студенты мехмата. Как ни странно, у меня мало что сохранилось в памяти по существу. Помню, что были элементы теории множеств, треугольник Паскаля, задачки о кратчайшем пути от одной точки до другой с использованием системы зеркал...

Хорошо помню, как мне нравилось ездить на эти занятия. Там я не был больше "первым парнем на деревне" (причем "деревня" меня таковым отнюдь не считала, т.к. интеллектуальные способности занимали не очень высокую ступень в иерархии ее ценностей). Здесь я был среди равных, а занятия никак не походили на стандартные школьные уроки.

Время от времени подымался крик (крик по делу — совсем новое для меня тогда понятие), а студент-преподаватель вместо того, чтобы выставить крикунов за дверь, улыбался, как кот, которого почесали за ухом, и, если спорящие сами через некоторое время не приходили к согласию (а бывало и такое!), доказательно разрешал дискуссию.

Хорошо помню одну задачу, над которой промучался около трех недель. Задача такая: "Найти на окружности такую точку, чтобы сумма расстояний от этой точки до двух данных была минимальна". Чего от нас ожидал студент Коля, задавая эту задачу — не знаю до сих пор. Задачу я, конечно, тогда не решил, но процесс попыток решения доставил мне большое удовольствие. Можно сказать, я впервые почувствовал тогда, что такое серьезная научная работа.

Я проучился в ВМШ год. Весной 1966 года я сдал вступительный экзамен на "дневное отделение" и 7-й класс начал уже второшкольником.

 

ШУМ и задачки Дынкина

Но до этого было еще одно событие. Где-то в конце апреля пришло письмо. В нем лежал стандартный печатный бланк, куда было вписано мое имя. Содержание было примерно таким: «Дорогой Андрей! Поздравляем тебя с успешной сдачей экзамена и приглашаем 15 мая на теплоходную прогулку по каналу "Москва-Волга"».

На теплоходе нас ждал сюрприз. Все стены и переборки были завешены объявлениями о конкурсах. Конкурсы были самые разные, причем собственно математических задач было мало. Один из конкурсов заключался в том, чтобы аккуратно провести железку через лабиринт с помощью магнита. Был литературный конкурс на эрудицию, было еще что-то, чего уже не помню. Я сам занимался расшифровкой какого-то текста.

За успешное выполнение задания выдавалась специальная валюта — тугрики — больше или меньше в зависимости от сложности. Эти тугрики можно было потом истратить в ШУМе — Школьном Универсальном Магазине. Я заработал среднюю норму — то ли двадцать, то ли пятнадцать тугриков и купил пистолетик.

В тот день мы работали не только мозгами. Отплыв от Москвы достаточно, теплоход остановился у прекрасной поляны, где мы устроили вольные игры и пикник.

ШУМ возник во Второй Школе еще до того, как в ней появился я. Затем он проводился еще один раз, когда я учился в 7-м классе, и потом прекратился по не очень мне ясным причинам. А подобная теплоходная поездка не проводилась ни потом, ни, насколько мне известно, прежде.

ШУМ придумал Евгений Борисович Дынкин. В 66/67 году он читал лекции по математике в нашем и двух других параллельных классах. Осенью 1966 года каждое воскресенье Дынкин устраивал вылазки в лес. По дороге он развлекал 10-15 сопровождавших его ребят разными загадками и задачками. Не помню, были тугрики или нет, а если были, то куда мы их потом девали. Помню задачку на тренировку памяти. Требовалось запомнить последовательно девять фраз:

  1. Один одинокий осел.
  2. Два диких дикообраза.
  3. Три тщеславных тарантула.
  4. Четыре черненьких чертенка чесали череп чародея.
  5. Пять птенцов пеночки пели, плотно пообедав.
  6. Шесть шаловливых шакалов швырялись широкополыми шляпами.
  7. Семь сварливых сорок ссорились со своим семейством.
  8. Восемь волооких воробьев варили вечером вишневое волоколамское варенье.
  9. Девять древних дервишей дубасили деревянного дракона, добавляя: "дай дыню, добрый дядя!".

Е.Б. говорил первую фразу, испытуемый ее повторял. Затем говорилась вторая фраза, и нужно было повторить первую, а потом вторую фразу. После очередной фразы нужно было повторить все предыдущие. Обычно сбой происходил на пеночке или, в лучшем случае, на шакалах.

 

Занятия в школе

Как проходили занятия в Школе — подробно написано у Сергея Смирнова, и мне добавить практически нечего. Формально от обычной средней школы Вторая отличалась только дополнительными лекциями и семинарами по полуэлементарной математике. У меня сохранилась тетрадка с записью лекций.

Мне кажется сейчас, что выбор тем был не самым лучшим и интересным. Это были стандартные главы из университетского курса — аналитическая геометрия, включая теорию кривых второго порядка, основы анализа... Нашими лекторами в хронологическом порядке были: Е. Б. Дынкин, А. Д. Венцель, С. Г. Гиндикин.

Что касается обычных уроков, на которых изучалась обычная школьная программа, — они тоже имели мало общего с уроками в обычной школе. Математику у нас вела замечательная учительница Нина Юрьевна Вайсман. Собственно все, или, точнее, почти все учителя во Второй Школе были замечательными, и я позволю себе в дальнейшем не тратить время на комплименты.

Так как уровень способностей учеников был высоким, задачи, которые мы решали, были достаточно сложными. Я дураком себя не считаю, но пару раз ухитрялся схватить двойку на контрольных. Решая множество сложных задач, мы, помимо того, что развивали мозги и технику вычислений, готовились к вступительным экзаменам в ВУЗ.

Чего нам не хватало, так это психологической подготовки к недоверию и враждебности, которая стала чувствоваться, едва мы покинули стены Школы. Но это разговор особый.

 

Р. К. Бега

Физику с 8-го по 10-й класс у нас вел Р. К. Бега. Когда мы пришли к нему на первый урок в 8-й класс, он обрадовал нас заявлением, что единственное, что понадобится нам из предыдущих двух лет изучения физики, — это цена деления мензурки. Всему остальному он нас обучит заново. Его любимый афоризм "Не надо выпячивать математический аппарат на фоне реальной физической задачи" крепко въелся мне в подкорку.

С Рудольфом Карловичем я общался потом уже не в качестве ученика, а в качестве "младшего коллеги", когда, будучи студентом Физтеха, вел семинары по физике у нового набора второшкольников.

 

А. А. Якобсон

Во Второй Школе физика процветала отнюдь не в ущерб лирике.

Начну с учителей истории. В 7-м классе у нас вел занятия А. А. Якобсон. Это был экспансивный, можно даже сказать — неуравновешенный человек. Главное, чем он запомнился, были не уроки истории, а лекции о поэтах XX века, которые он читал в актовом зале и на которые собиралась вся Школа. Якобсон говорил о себе: "История — моя законная жена, а литература — любовница".

Я был тогда, наверное, слишком мал, чтобы ценить поэзию — Якобсон ушел из Школы в начале моего 8-го класса — и его лекции не произвели на меня особо сильного впечатления. Но у многих других, включая моих бывших одноклассников, воспоминания значительно ярче.

Судьба Якобсона сложилась трагично: он был диссидентом, потом эмигрировал в Израиль, где покончил жизнь самоубийством. Впрочем, к Школе это отношения уже не имеет.

 

Г. А. Богуславский

В старших классах у нас вел историю Г. А. Богуславский. Опять же, главное, чем он запомнился, — это не уроки истории, а "внешкольная активность". Густав Александрович организовал поездки нашего класса в Ленинград и в Киев, а летом 1969 года состоялся Северный Поход — фантастическое путешествие по всему северу России — через Ростов, Ярославль, Кирилло-Белозерский и Ферапонтов монастыри к Каргополю и далее на Соловки, где мы прожили неделю. Возвращались в Москву через Кижи и Питер.

Восторг этого путешествия не поддается описанию на бумаге. Были красоты природы, архитектуры, были приключения. Заметим, что всё это происходило, как говорится, на заре юности... Короче, Север никогда не забудется, как не забывается первая любовь. Густав же, помимо того, что "привел нас на место", еще профессионально знакомил с архитектурными особенностями бесчисленных церквей, встретившихся на нашем пути, водил по стенам монастырей, возил на лодках по системе озер на Соловках (чуть ли не самое яркое воспоминание от похода) и проч., и проч.

 

Словесники

Но главными лириками Школы были, конечно, учителя литературы. Словесников было несколько: Раскольников, Камянов, Фейн, Ошанина... Каждый из них был человеком ярким, со своей оригинальной концепцией русской литературы вообще и ее преподавания в частности. В нашем классе литературу вел Исаак Семенович Збарский.

Как читатель уже догадался, уровень занятий отличался от среднесоюзного стандарта, который заключался в том, что у учеников на долгий срок, нередко — на всю жизнь прививалось отвращение к "Евгению Онегину", "Мертвым душам", "Войне и миру" и другим программным произведениям.

В нашем случае было нечто обратное. Если говорить конкретно обо мне, то надо сказать, что я рос невежественным ребенком и о русской классике имел представление довольно смутное. Впервые я познакомился с ней как раз на уроках литературы. Ощущения были сродни ощущениям неофита, узревшего Фаворский свет.

Где-то с середины 9-го класса краски поблекли. Дело в том, что Исаак Семенович шел строго по программе, в которой было множество лабуды. А как ни пытайся выгодно преподнести какую-нибудь "Любовь Яровую", она, как подпоручик Дуб, всё равно обернется своей плохой стороной и заставит грустить.

Надо сказать, что словесники разделили единую в общем Школу на фракции. У каждого класса (в нашей параллели было 7 классов) кумиром был свой учитель. Я помню, что когда Збарский болел и его замещал другой учитель, возникало взаимное непонимание (если со стороны все итальянцы похожи, то каждый итальянец сразу отличает неаполитанца от генуэзца).

 

А. Ф. Макеев

Особо следует рассказать о нашем учителе географии А. Ф. Макееве. Он несколько выпадает из блестящей когорты тех, кого после разгона Школы в полуофициальной беседе охарактеризовал "овчинниковскими выродками". Но был человеком незаурядным, любившим детей и свою работу. При Сталине он сидел, поэтому, когда на одном из уроков мы проходили Восточную Сибирь, Алексей Филиппович скрасил сухой текст учебника свидетельством очевидца о восточно-сибирском климате и рельефе.

Мои отношения с ним складывались сложно. Поначалу мне что-то вступило в башку, и я стал регулярно учить географию на "отлично". Это было непросто, т.к. Макеев требовал, чтобы к каждому уроку была вычерчена контурная карта, на которой в зависимости от темы были изображены то угольные месторождения, то химические комбинаты. Запомнить наизусть расположение этих комбинатов тоже было не просто ввиду бессмысленности информации, дававшей мало пищи сердцу и уму. Но молодая память вместе с откуда-то взявшимся азартом дали искомый результат, и я попал в "любимчики".

А.Ф. вел кружок по ориентированию. Несколько раз я ездил с ним в лес, но ввиду своей полной неспортивности и неуклюжести не добился больших успехов. Летом 1968 года я поехал в организованный Макеевым от Школы «Спортивно-трудовой лагерь» на берегу Черного моря километрах в тридцати от Сухуми. Об этом лете у меня сохранилось множество приятных воспоминаний.

Неприятной стороной жизни в лагере была ежедневная четырехчасовая работа на полях ближайшего совхоза. Здесь мне повезло. Довольно скоро у меня стал нарывать палец. Одну ночь он поболел, затем болеть перестал, зато нарыв под ногтем принял устрашающий вид. Все краски рериховской палитры назначили себе рандеву на моем ногте. В итоге я был освобожден от работы и дней двадцать оставался в лагере с дежурными и учился играть в преферанс.

Но вернемся к Макееву. Стиль его руководства лагерем был, мягко говоря, своеобразен. Когда молоденькие учительницы, призванные нас опекать, запаздывали с подъемом, Макеев с целью ускорения процесса врывался к ним в комнату с матом. Среди воспитателей был также аспирант мехмата, некто Мариан Матвеевич. Его официальная обязанность заключалась в том, чтобы присутствовать при нашем купании и следить, чтобы мы не утонули. Он же предпочитал учить избранный контингент (куда входил и я) преферансу. После одного или двух замечаний Макеев порвал колоду, произнес сакраментальную фразу: "Ты приехал сюда верблюдом, а уедешь зеброй" и выгнал его из лагеря к глубокому огорчению моему и других любивших его ребят.

Говорю это к тому, что Вторая Школа не была совсем замкнутым мирком даже в пору своего высшего расцвета. Внешние влияния и тенденции проникали и в нее, правда, в измененной и приспособленной к местной почве форме.

 

Факультативы

Важное место в жизни Школы занимали факультативы. Объявлениями о факультативах была полностью заклеена специальная доска, висевшая рядом с расписанием. Точные науки занимали на ней достойное место, но отнюдь не главенствовали безраздельно. Было несколько литературных факультативов, что-то по биологии и что-то еще, чего уже не помню.

Я сам посещал два факультатива — по топологии и по физике. Первый был вполне замкнутым и серьезным курсом по алгебраической топологии. Его вел Сергей Смирнов. Мне трудно судить о степени глубины нашего проникновения в предмет, так как не знаю, что осталось неузнанным.

Могу сказать, что полученные тогда знания по топологии оказались мне необходимы и их оказалось достаточно для профессиональной работы по теоретической физике, которой я занимаюсь сейчас. (В 10-м классе я еще не подозревал, что стану физиком.)

Топология — один из самых красивых разделов чистой математики, а эстетическое воспитание — один из главнейших компонентов подготовки научных кадров. Мало уметь отличить правильное утверждение от неправильного. Для успешной работы надо уметь отличить интересное утверждение от неинтересного, перспективную идею от сомнительной. Публикуется огромное число работ с правильными, но неинтересными или вообще бессмысленными формулами. Может быть, их авторам недостало в детстве семинаров по топологии?

Второй факультатив, на который я ходил в 10-м классе, вели студенты Физтеха под общим руководством моего отца. Там нам рассказывали отдельные сюжеты из университетского курса физики и решали с нами разные задачи. Особых подробностей я вспомнить не могу, так как на этот семинар наслоилось потом всё физтеховское образование.

Больше запомнились сказки, которые отец нам рассказывал раньше, в 8-м классе. Они касались элементов теории относительности. Хорошо помню тему домашнего сочинения, заданную отцом после лекции о системах отсчета, эталонах и проч.: "Что было бы, если бы человечество отказалось от атомного эталона времени и приняло в качестве эталона ходики некоей старушки на Сивцевом Вражеке".

 

О ребятах

Наш класс, по отзыву учителей, был лучшим из выпуска. Он был и дружным — мы до сих пор ежегодно собираемся, вспоминаем прошлое и обмениваемся новостями.

Научная карьера, однако, сложилась не у всех. Причины были, как правило, внешние. Как раз в 1970 году, когда мы закончили школу, резко изменилась национальная политика приема в ведущие ВУЗы. (В 60-е годы евреи еще плохо знали о том, что они евреи.)

Конечно, все из класса поступили в институты, но многие ребята попали не на мехмат МГУ или Физтех, где могли бы учиться, если бы закончили школу на год раньше, а в различные "августовские" технические вузы. Большинство, оказавшись в этой ситуации, загрустили и не стали учеными. Пожалуй, грустнее других судьба Вали Шехтмана.

Оказавшись в МГПИ, он смог выучить математическую логику и выйти на профессиональный уровень, так что И. М. Гельфанд взял его в свою аспирантуру. Там он решил некую, судя по отзывам, сложную и интересную задачу. Диссертацию ему, однако, защитить не дала мехматовская антисемитская мафия. Кажется, даже забаллотировала на защите. Теперь Валя "трубит" в какой-то конторе, странной и глухой.

Некоторым повезло больше, около трети из нас защитили кандидатские диссертации, несколько человек «вышли в старшие". Один из нас даже заведует отделом в отраслевом НИИ. Другой (Володя Тафт) сумел проскользнуть в окно в Европу, прорубленное Никсоном и Брежневым, и, наверное, ему там хорошо.

Выпускники Второй Школы стали заметным явлением в московской общественной жизни. На второшкольника можно нарваться где угодно. Так, второшкольник, которого я не знал в стенах Школы, работает в одной со мной лаборатории. Типична ситуация, когда, разговорившись с симпатичным тебе незнакомым человеком в какой-либо компании, узнаешь, что он тоже заканчивал Вторую Школу. Как-то я ехал в автобусе с одним физиком из Еревана и рассказывал ему о Школе. Сидевшая на переднем сиденье женщина обернулась и со знанием дела продолжила мой рассказ. Она закончила Школу за пять лет до меня.

 

Сравнение с Пушкинским лицеем напрашивается. Историки будущего смогут провести его последовательно и профессионально и защитить на эту тему несколько диссертаций. Мне же пора умолкнуть.