Записки о Второй школе

 
1972 год

2006 год
Лев ЮСУФОВИЧ,
ученик 1966–72 гг., 6–10 «А»

Феномен 2-й школы — попытка анализа

2-я школа в целом

В 60-х годах математические школы и классы уже появились, и с точки зрения концентрации способных ребят 2-я школа была, наверное, не самой «крутой». Существовал, например, 18-й интернат («Колмогоровский»), где собирали лучших ребят со всего СССР. Но дело было не только в математике.

Все, кто соприкасался со 2-й школой, отмечали необыкновенный ее микроклимат, особую теплоту отношений между учениками и учителями, дух творчества и свободомыслия.

Чтобы попасть в школу, надо было сдать экзамен — решить несколько нестандартных задач по математике, а потом пройти собеседование, где проверяли интеллектуальный и культурный уровень. И учиться было непросто: помимо обычной программы, преподавались спецкурсы по математике и физике, а явно не успевающих по этим курсам отчисляли. Кроме того, станций метро было меньше, чем сейчас, и на дорогу многие тратили больше часа в один конец.

Тем не менее во 2-ю школу стремились попасть многие старшеклассники (младших классов в то время в школе уже не было). Стремились в школу и ее выпускники, многие из которых, будучи студентами, вели здесь занятия. И только представители власти (райком, РОНО) школу не любили: за непохожесть и непокорность.

Большинство выпускников 2-й школы расценивают годы, проведенные в ней, как один из самых важных периодов в своей жизни. О школе вспоминают с теплом и любовью, общаются и дружат между собой до сих пор. Для меня школа того времени представляется почти идеальной моделью взаимоотношений в обществе, основанных на взаимном уважении, высоких моральных ценностях, подлинном равенстве.

Хорошая школа создаёт у человека ощущение большой семьи. Настоящие человеческие ценности, которые в нас воспитывала школа, относятся к разряду вечных, не подвластных ни временам, ни социально-экономическим изменениям.

Директор

Мне хотелось описать и обобщить опыт 2-й школы, выделить те слагаемые успеха, которые пригодны для всех школ. Но оказалось, что выявить типичное в директоре весьма трудно, а часто и невозможно, хотя для учеников и учителей эта нетипичность была огромной удачей.

Создатель и директор 2-й школы Владимир Федорович Овчинников, человек уникальный. Помимо его выдающихся организаторских, психологических и, если хотите, этических способностей, он влиял просто своей Личностью, обаяние и сила которой передавались окружающим.

Как известно, старшеклассники, более всего способные, относятся к учителям априори скептически. Чтобы заслужить уважение учеников, педагогу приходится как правило провести с ними немало времени, проявив при этом эрудицию, остроумие, требовательность и справедливость.

«Шеф» (как почтительно-ласково называли директора ребята) уроков в наше время не вёл. Да и его общение с учениками было минимальным: ученики, как известно, избегают общения с директором. Однако, несмотря на это, Шефа уважали все.

Ну, учителя понятно — он принимал их на работу (часто брал тех, кому другие школы отказывали), периодически общался с ними на педсоветах. Учителя знали об усилиях, которые Шефу приходилось прилагать в борьбе за школу с районным и городским начальством. Некоторые учителя были знакомы с ним с институтских времён.

Но почему ученики? Конечно, чувство уважения передавалось им от учителей, но было еще что-то. Он чем-то выделялся не только среди учителей, но и среди университетских преподавателей.

Вспоминаю эпизод. Я поступил в новый 6-й класс (это был эксперимент, когда два года подряд принимали в 6-е классы). Мне было 12 лет, у меня не было в школе знакомых, и я понятия не имел о том, как создавалась школа, кем для нее был Овчинников и т.д. Я даже не знал, как он выглядит.

И вот однажды я увидел в вестибюле группу взрослых, которые стояли и разговаривали. Среди них я сразу выделил директора. Каким образом? Не знаю. Опознал по костюму с галстуком? (Владимир Федорович всегда был очень аккуратно одет и причесан.) Но при галстуке был не он один. По тому, как к нему обращались другие? Возможно, но, скорее всего, — по совокупности. Среди людей и старше, и солиднее, и респектабельнее, я безошибочно выделил «Шефа». Видимо, в нём присутствовало какое-то врожденное лидерство — некий индикатор, показывающий, что этот человек знает, что делать и куда идти, и может за собой повести — ему можно верить.

Директор и учителя

Лицо школы определяли отношения между директором и учителями. Многие директора школ в те времена считали, что не надо напрягаться: существует РОНО, подаёшь заявку — тебе присылают учителя. В. Ф. Овчинников подходил к делу иначе. Ему нужны были не просто учителя, а еще и единомышленники. Думается, подбор учителей для Овчинникова был одним из главных направлений его деятельности.

До недавнего времени я и не знал, что со многими учителями-гуманитариями Владимир Фёдорович был знаком с институтских времен. Когда узнал — мелькнула мысль: а может, идея «вольнодумной» школы созрела у них еще в институте? Хотя вряд ли — в то время многие из них, включая самого Овчинникова, работать в школе не планировали. Но по разным причинам социалистическая система их (включая и В. Ф. Овчинникова) отторгла, не дав заниматься тем, к чему они себя готовили.

В школе почти не было случайных учителей. Каждый был достаточно яркой личностью. Это относится и к учителям, которые впоследствии предали директора, например, к учителю географии А. Ф. Макееву. Несмотря на очевидный вред, который он нанес школе, нельзя не признать, что человек был незаурядный и сильный предметник. Подбор учителей-личностей, а не просто единомышленников, был еще одним принципом, которого придерживался директор.

Именно благодаря наличию в школе множества ярких, необычных учителей, обладающих большой эрудицией, остроумных — создавалась благотворная среда для обучения. Учиться было трудно, но почти никогда не было скучно. Похвала учителя стоила дорогого и была мощным стимулом в учении.

Нам не надо было искать примеры для подражания вне школы — они были перед нашими глазами. Мы видели взрослых людей, которые не только много знают и умеют, но еще и говорят правду, по-настоящему уважительно относятся друг к другу и к ученикам, оценивают нас по заслугам, т.е. по нашим знаниям и трудолюбию, а не по положению наших родителей, да и просто с душой делают своё дело.

Мы видели людей, которые реально смотрели на окружающую нас соцдействительность, не боялись ее и ничего не приукрашивали. Конечно, у преподавателей-гуманитариев (литераторов, историков) для этого было больше возможностей, однако это не означало, что только они влияли на юные умы. В школе было много преподавателей математики, физики, которых любили и уважали не меньше.

Думаю, что раскрытию учителей как личностей в значительной степени способствовала и обстановка доверия к ним директора. Очень хорошо написала об этом Т. Л. Успенская-Ошанина: «Наш директор, наши завучи не приказывали, не ущемляли нас — учителей и учеников, они давали нам право прорастать каждому по-своему, доверяли нам. Никто не вмешивался ни в то, какие произведения я выбирала для изучения, ни в то, как строила уроки, ни в то, какие методы использовала при обучении и воспитании ребят. Свобода. Это слово никто не произносил, а на самом деле творился праздник свободы: мы были свободны от советской идеологии, что казалось невозможным в те годы!»

Нынешним школьникам понять это трудно.

Учителя в большинстве своём жили материально скромно. Этого нельзя было скрыть от учеников-старшеклассников, многие из которых были из довольно обеспеченных семей (учёным тогда платили по советским меркам прилично). Во многих школах вид скромно одетого учителя вызывал в учениках плохо скрываемое презрение: мол, чему нас может научить человек, который сам не умеет жить? Как в одном грузинском анекдоте: «Дорогой, раз ты такой умный, почему такой бедный?!» Но только не во 2-й школе! Ум наших учителей мгновенно заставлял забывать об их скромном внешнем виде.

И учителя, и директор, и завучи постоянно искали новые подходы и приёмы обучения. Педсоветы были не просто очередным собранием, а настоящими семинарами, посвященными методам преподавания и воспитания. Это тоже было одной из отличительных черт 2-й школы — превращать формальные мероприятия, которые в обычных обстоятельствах люди посещали из-под палки, в интересное, содержательное и, главное, полезное общение. Поэтому комсомольское собрание у нас часто превращалось в интересный диспут, классный час — в обсуждение взглядов на жизнь.

Гуманитарное образование и воспитание

Наряду с физикой и математикой, гуманитарные предметы, особенно литературу, в школе также изучали по углубленной программе, что было сознательным шагом. Яркая и мощная команда литераторов и историков не только обеспечила высокий уровень преподавания, но и значительно расширила возможности внеклассного обучения. В школе всегда что-то происходило, всегда было куда пойти и что послушать, а то и поучаствовать в чем-нибудь интересном. Было много факультативов, в работе которых принимали участие даже родители детей, и члены их семей. Действовали театр и клуб интересных встреч.

Воспитание происходило повседневно, кропотливо, незаметно, на каждом уроке и на каждой перемене. Именно это и было той живой тканью, которая связывала в единое целое весь школьный организм.

Учителя заслужили огромное уважение ребят еще и полной самоотдачей в работе. Ведь внеклассная работа, помимо факультативов и дискуссий, включала, например, экскурсии, походы, организацию летнего отдыха учеников. Понятия «короткий рабочий день» и «двухмесячный летний отпуск», которые и поныне, думаю, составляют самые привлекательные стороны не слишком популярной и низкооплачиваемой профессии учителя, — эти понятия для наших учителей часто оставались абстракцией.

Хочу помянуть добрым словом классную руководительницу моего класса, преподавателя истории Татьяну Ивановну Олегину. Она взяла нас зелёными шестиклашками и отдала нам 5 лет своей жизни, доведя до выпуска. Именно отдала, потому что все эти 5 лет забота о классе стояла для нее на первом месте, несмотря на семью (мужа, довольно известного ученого, и сына, который учился в параллельном классе).

Как известно, в школе бывает классный час. Обычно дети его терпеть не могут, потому что там обсуждаются нудные вопросы: успеваемость, дисциплина, пионерско-комсомольские дела и прочая ерунда. А в нашем классе его любили, потому что Татьяна Ивановна нам... читала вслух! Начала она эти «литературные» классные часы с «Маленького Принца» Антуана Сент-Экзюпери, что было для меня откровением (если не сказать — потрясением), привыкшего к тому, что в школе ничего лучшего, чем Аркадий Гайдар или Борис Полевой, ученики средних классов не проходят.

Не говоря уже о том, сколько времени Татьяна Ивановна тратила на нас в течение учебного года, она проводила с нами почти все каникулы, возила нас в Ленинград, в Абхазию, в Пущино, в большие походы, в какие-то пансионаты, Дома Рыбака — как она их только находила? Нашим родителям, думаю, очень повезло — у них благодаря Татьяне Ивановне не было проблем, куда девать детей во время каникул.

От многих слышал, каким «классным» классным была Татьяна Львовна Успенская-Ошанина (ума не приложу, как она находила еще время писать книги?). От своего брата Александра (он тоже учился во 2-й школе на два класса старше меня) знаю, какой великолепный поход на Соловки организовал учитель истории Густав Александрович Богуславский. Упомянутый выше Алексей Филиппович Макеев организовал в Абхазии замечательный летний лагерь, в котором мне повезло побывать. Это лишь несколько примеров из многих.

Вообще во 2-й школе менялись привычные представления о воспитании. В обычной школьной среде часто срабатывал стереотип: настоящая жизнь проходит за ее пределами, а здесь (как и в газетах, кино и т.п.) нам преподносят какую-то приукрашенную, ненастоящую жизнь. Чему нас учат семья и школа? К чему мы должны стремиться? К тому, чтобы стать честными тружениками во благо родной страны. А кто в этой стране хорошо живет? Все, кроме честных тружеников... Значит, учителя врут, как же их после этого уважать? Нашим учителям удалось этот стереотип сломать. Как? Скорее всего — личным примером.

Не последнюю роль играл и авторитет старшеклассников. Помню, как, учась в 6-м классе, я уже слышал в разговорах 9-10-классников имена Фейна, Раскольникова, Камянова и других. Несмотря на определённые вольности, свойственные речи 16-17-летних юношей, эти имена всегда произносились с уважением, которое передавалось и мне, 12-летнему. Поэтому когда в 9-м классе к нам пришёл преподавать литературу Феликс Александрович Раскольников, ему уже не надо было завоёвывать авторитет.

Директор и учителя во 2-й школе, особенно литераторы и историки, были духовными лидерами, если не сказать — кумирами. Это в значительной степени определяло внутришкольную систему духовных ценностей и существенно отличало 2-ю школу от других, где таких кумиров ученики находили вне школы.

В значительной мере такое влияние оказывали и преподаватели точных и естественных наук. Их авторитет был основан не только на блестящем знании предмета, но и на способности создать свободную, интересную и деловую обстановку на уроках, на умелом стимулировании творчества, нетривиального подхода к решению проблем, здорового соревнования. Они были честны и открыты с нами.

Я не помню случая, чтобы кто-то из наших педагогов высказался о другом небрежно или неуважительно, даже если это касалось нелюбимых коллег, иные из которых впоследствии сделали немало для разгрома школы. Наверное, действовал принцип «...или хорошо, или ничего». Это был блистательный пример этики взаимоотношений. И это было очень важно, ибо нет ничего более тлетворного в школе, чем неуважительные отношения между учителями, демонстрируемые ученикам.

Наши учителя были интересны не только нам, но и друг другу, в чём и состоит, на мой взгляд, основа жизнеспособности любого коллектива. Как только интерес друг к другу пропадает — коллектив разваливается, и никакие высокие цели, равно как и административные усилия, его не спасают.

В ряде случаев это был не просто интерес, а взаимная поддержка. Кто-то был более опытным, кто-то — менее, и учителя помогали друг другу. Вот характерный пример из воспоминаний Л. П. Вахуриной: «В обычных школах учителя не любят, когда администрация посещает их уроки. Я не думаю, что в другой школе мог состояться такой разговор между учителем и завучем: Т. Л. Ошанина просит Г. Н. Фейна: — Герман, приди на урок, у меня ничего не получается. — Г. Н. Фейн после посещенного урока успокаивал Т. Л. Ошанину, разбирая ее урок и показывая, что всё у нее получается».

В целом же такие отношения в «команде» учителей вызывали еще большее наше уважение к ним и служили определенной моделью «взрослой» этики.

Студенты и аспиранты

В школе работали много студентов и аспирантов. Им доверяли вести семинарские занятия по математическим спецкурсам. Не знаю точно, школа им что-то платила или же в вузе им это засчитывали как практику. Скорее всего, никакого «материального» интереса не было — в школе многое делалось бескорыстно, особенно ее бывшими учениками. Однако для нас, учеников, был несомненный интерес в том, что в школе присутствовали студенты и аспиранты.

Во-первых, мы принадлежали к одному поколению — разница в возрасте составляла 3–6 лет. Соответственно, отношения устанавливались более неформальные, чем с учителями. В определенной степени это способствовало лучшему усвоению сложного материала — мы не боялись спрашивать. И получать ответы было легче, поскольку обычно в классе работали несколько студентов. И зачеты сдавать было легче: с ровесником проще объясниться, чем со взрослым, ведь этот ровесник завтра сам пойдет сдавать зачет.

Это не означало, однако, что наши преподаватели-студенты смотрели на всё сквозь пальцы. Наоборот, они как правило отличались редкой добросовестностью. Да и на зачетах обстановка была хоть и демократической, но не всепрощенческой. То есть если ты что-то не решил или забыл, тебе всегда давали шанс попробовать еще раз, могли даже слегка подсказать, подкинуть идею. Так что всегда былa возможность компенсировать забытый или пропущенный материал сообразительностью. Однако если ты действительно ничего не знал, то никто оценок не «натягивал» и поблажек не давал.

Во-вторых, студенты были «осязаемым» наглядным примером того, чего можно достичь, если нормально учиться — мы же все были настроены на серьезные ВУЗы. В определенном смысле студенты были нашими «вожатыми» — мои ровесники помнят, что была такая пионерская должность, когда 5–6-классник возился с октябрятами-первоклашками.

Не самая плохая идея, кстати, привившаяся и на Западе. В США и Канаде, например, есть такая программа под названием «Старший брат», достаточно популярная, когда 8–9-летнего мальчишку на некоторое время, скажем, на 1–2 летних месяца, берёт под свое шефство 17–18-летний парень: таскает с собой, играет, вместе занимается спортом, учит каким-то навыкам — в общем, опекает. Авторитет старшего товарища, если он к тебе неплохо относится и чему-то тебя учит, всегда достаточно высок. Поэтому и студентов в ученической среде весьма уважали, и, соответственно, их система ценностей перенималась нами.

Отбор и отсев учеников

Одной из особенностей физмат и других спецшкол был отбор и отсев учеников. В этом плане физмат школы существенно отличались от языковых: в физмат принимали обычно в старшие (реже — в средние) классы и со вступительными экзаменами, а в языковые — в первый класс и практически без экзаменов. Потом был, конечно, отсев и в языковых школах, но гораздо меньше, чем на экзаменах в физмат.

Есть много аргументов против отбора. Скажем, провал на вступительных экзаменах травмирует ребёнка, создаёт у него ощущение ущербности. Здесь, правда, можно возразить, что подобные «травмы» типичны, например, при поступлении в спортивные или в музыкальные школы. Причём в физмат школе ситуация поправимая: не сдал вступительный экзамен — иди готовься, на следующий год можешь сдать. А вот в спортшколе, где детей отбирают по физическим данным, или в музыкальной, где проверяют слух, отказ обычно бывает окончательным. За год свои физические данные особенно не изменишь и музыкальным слухом не обзаведешься.

Есть возражения и другого рода, дескать, у учеников спецшкол развивается снобизм, ощущение привилегированности и т.д. Могу возразить, что если подобная привилегированность означает обладание большими знаниями, которые заработаны собственным трудом, то она вполне законна. Парадокс заключался в том, что если у кого-то до поступления в школу и присутствовала некая спесь, то здесь ее быстро сбивали: тот, кто раньше был первым учеником в классе, становился обычным, средним, а то и ниже среднего.

Отбор во 2-ю школу был довольно строгий, и это обеспечило ее ученикам ряд преимуществ. Во-первых, как ёмко заметил выпускник школы А. Недоспасов: «Высокая концентрация «способных» облегчала образование за счёт общения с одноклассниками». Известно, что учиться, как и работать, легче в окружении людей твоего интеллектуального уровня. С ними всегда можно обсудить какие-то проблемы, поделиться новостями и мыслями, не боясь, что тебя поймут превратно или вообще не поймут.

Обсуждать учебные проблемы за пределами школы не считалось зазорным, даже наоборот. Нам, например, иногда давали список задач повышенной трудности, которые надо было решить в течение семестра, и мы часто эти задачи обсуждали. Если у тебя что-то не получалось, то как правило решение можно было узнать у кого-то из одноклассников. Да и вообще обсуждение трудного материала или интересных задач было обычным делом, и это очень помогало: многое прояснялось, а если и возникали споры и разногласия, то в них «рождалась истина». Как верно заметили выпускники школы супруги О. и В. Учители, школа была миром, «...в котором не было страха, в котором поощряли поиск истины».

Во-вторых, присутствовал здоровый дух соревнования. Да, учиться было трудно, требования были высокими. Но рядом с тобой находились твои одноклассники, которые «упирались» так же, как и ты, учились с интересом, зачастую знали больше тебя. Это подхлестывало, заставляло работать, тянуться, не уступать. Возвращаясь к тем же задачам повышенной трудности — очень престижно было решить задачу первым, а потом рассказать решение одноклассникам.

Учителя в определенной мере поощряли этот соревновательный дух. Например, когда производился разбор сочинений, учитель часто зачитывал отрывки из наиболее удачных работ. Если в контрольной была задача, которую многие не решили, то учитель мог попросить ученика, справившегося с этой задачей, рассказать решение классу у доски — тоже своебразная награда.

Мы почти поголовно участвовали в олимпиадах, прежде всего, конечно, математических. Дипломы получали очень многие, практически все, а вот завоевать призовые места на городской олимпиаде, которая проводилась в МГУ, удавалось единицам. Это уже был серьезный успех, который значительно поднимал авторитет.

В-третьих (и это, пожалуй, главное), нам вместе всегда было интересно, мы часто узнавали друг от друга что-то новое, необычное. Поэтому мы много общались, и не только на учебные темы.

Как и все в этом возрасте, любили спортивные игры, играли в футбол не только на физкультуре, но и после уроков. Кстати, к физкультуре в школе директор относился очень серьезно. Это был совершенно полноценный предмет, и никогда «физкультурные» часы не приносились в жертву другим предметам, что дало хорошие результаты. Я, например, на всю жизнь запомнил разнообразные лыжные «ходы» (одновременно-двухшажный, попеременно-одношажный и др.), которые нам весьма доходчиво объяснил преподаватель физкультуры Владимир Иванович Корякин, и до сих пор удивляю этими знаниями друзей и своих домашних во время лыжных прогулок.

Интересовались мы, конечно, и музыкой (многие ребята умели играть), в первую очередь, современной. Тогда была эпоха Битлз, и одно время на переменах (с разрешения администрации, конечно) в школьной радиорубке ставили «битловские» пластинки. Заветная музыка транслировалась на всю школу, что было здорово, необычно и поднимало настроение.

Да и многим другим мы интересовались: книгами, кино, политикой. Случались всякие увлечения. Помню, в 9-10 классах распространилась эпидемия преферанса. Пропускали уроки, оставались после школы или собирались у кого-то дома — в общем, какой-то массовый психоз. Играли, конечно, не на деньги, а если и на деньги — то по мелочи. Но игра-то была интересная, заставляла думать, проявлять себя!

Главное, что в такой среде легко находились люди, разделяющие твои интересы, какими бы разнообразными они ни были. Не удивительно, что и дружили мы, по преимуществу, в школе. Возможно, ощущение того, что одноклассники тебя всегда поймут, и стало одним и тех цементирующих факторов, благодаря которым многие второшкольники продолжают дружить и по сей день.

Возможно, тезис о том, что в школе всем было хорошо и интересно, не все поддержат. Я знаю некоторых, кто не слишком комфортно чувствовал себя во 2-й школе. Некоторые из них покинули школу еще в процессе учебы, другие окончили школу, но всё равно были не в восторге от того, что они там получили... Я уверен, что многие из них сумеют назвать серьезные причины своего недовольства. Однако есть ли в этом вина школы? Думаю, что нет, и вот почему.

2-я школа была не для всех. Школа отбирала своих учеников, причём не только по способностям к математике. И этот отбор продолжался в процессе обучения. Учиться было трудно, и не все выдерживали. Однако при этом школа была демократичной, а не привилегированной. Отбор строился по принципу равных возможностей, т.е. никаких преимуществ у одних учеников перед другими в процессе отбора не было — только способности, трудолюбие и характер. Может быть, характер в первую очередь, от него зачастую результат зависел больше, чем от способностей.

Я знал ребят, которые пришли в школу без особой математической подготовки, из семей, где помощи в учебе от родителей не было. Им на первых порах приходилось непросто, причем особенно с литературой или историей: не хватало общекультурного фундамента, который закладывается в семье. Но они тянулись и достигали необходимого уровня, и они-то как правило о школе очень высокого мнения — именно она сделала их людьми.

Говорю обо этом достаточно уверенно, поскольку я сам был весьма средним учеником: в математическом кружке до школы не занимался, и родители мне не помогали. Было трудно еще и потому, что одновременно с поступлением во 2-ю я начал серьезно заниматься спортом — 3 раза в неделю. Но было интересно. Появился круг общения. Многие мои одноклассники хоть в чём-то, но меня превосходили: кто-то лучше решал задачи, кто-то лучше играл в шахматы или футбол, кто-то больше читал и т.д. Появился стимул в учёбе — в обычной школе я был отличником, а здесь иногда и четверке был рад.

Система ценностей

Как и у всех других ребят, в почёте у второшкольников были ценности юношеского возраста. Уважали сильных и смелых (что было актуально в условиях нередких стычек с окрестной шпаной), интересовались симпатичными девушками. Однако шансы стать лидером на основе только физического превосходства (силы, красоты) были во 2-й школе равны нулю, если это не подкреплялось соответствующими умственными способностями.

Хочется отметить, что между ребятами во 2-й школе практически никогда превосходство в силе не было аргументом в споре. Здесь это не приходило в голову, хотя в большинстве школ рукоприкладство было явлением заурядным. Отголоски лагерно-армейской системы, при которой в любом классе, помимо формальных лидеров (отличников-общественников), существовали еще и неформальные (верзилы-второгодники), проявлялись повсеместно. Наверное, поэтому образ забитого мальчика-отличника красной нитью проходит через все советские фильмы о школе.

Во 2-й школе отсутствовала присущая советскому времени двойная мораль, когда официально считалось, что уважать следует за способности и трудолюбие, а на деле авторитетом пользовались способности «доставать» и умение «жить». В других школах дети «привилегированных» родителей (парт- и административных работников, «торгашей») всегда стояли на особом месте. Отношение к ним со стороны одноклассников было полупочтительное (мало ли что может перепасть от сильных мира сего) и полупрезрительное (мол, сам-то ты, сынок, ничего собой не представляешь). Часто такая психология поддерживалась и учителями, которые вынуждены были «тащить» по части успеваемости сынков и дочек «высокопоставленных», чтобы не нажить себе неприятностей.

Всё это отсутствовало во 2-й школе. Немногие дети «партийных» и «торговых» работников или известных учёных себя не афишировали и никаких бонусов за своих родителей не получали ни от учителей, ни от соучеников.

В целом же подобный морально-психологический климат, а также духовное лидерство наших учителей обусловило господствующую среди учеников в школе нестандартную систему ценностей. Уважались ум и знания (причём не только математические или естественно-научные, но и литературные, музыкальные), таланты и умения (в том числе и спортивные), творческие способности (в любых областях), изобретательность, остроумие — одним словом, всё, что относится к категории общечеловеческих ценностей в отличие, например, от коммунистических или буржуазных.

У многих выпускников моего поколения жизнь сложилась непросто, но в этом нет вины ни школы, ни учителей. Есть объективная причина — крушение советского режима в России и его последствия. Наша школа выпускала в основном научно-техническую интеллигенцию, которая весьма успешно стартовала в 70-х годах и делала карьеру в 80-х (тогда еще мало кто уезжал, все активно защищали диссертации и работали), и вдруг оказалась не у дел в 90-х... Стране стали не нужны ни наука («оборонка» развалилась), ни техника (проще купить её за границей).

Кто-то сумел перейти в другие сферы — бизнес, банки, а многие уехали. Есть и субъективные причины, свойственные выпускникам Второй, как, впрочем, и всем интеллигентным людям. В постсоветской России поднялась такая отвратительная волна лжи, воровства, бандитизма, политиканства, что человеку с нормальной моралью трудно стало жить в обществе, где воровать и не платить налоги более престижно, чем работать.

Готовила ли нас школа к жизни? Я считаю — да! Она не только давала нам знания, но воспитывала характер, упорство — без этого удержаться было трудно. В жизни есть вещи, которые кроме тебя самого никто не сделает, и лучше это понять раньше, чем позже. Никакая школа не поможет лентяю или слабовольному, зато хорошая школа помогла тем, кто хотел и мог учиться, и эти люди всегда будут ей благодарны, как бы ни сложилась их жизнь.

Авторитет класса

Во 2-й школе не было второгодников. Девочек было мало, и они отличались серьезностью. Ярко выраженных лидеров в учёбе, превосходивших по всем предметам одноклассников, почти не было. Отличников крайне мало. Это, кстати, очень расстраивало родителей, поскольку до поступления во 2-ю их дети как правило учились на пятерки.

Конечно, попадались и очень способные ребята, которые считали, что в школе надо только учиться, а все внеклассные «мероприятия» — это ерунда. Тут многое зависело от атмосферы в классе: иногда их удавалось расшевелить. Однако в любом случае никакой травли таких ребят, какая часто происходит в обычной школе, не было, и в этом проявлялся демократизм 2-й школы. Принималась любая линия поведения, в том числе ярко выраженная индивидуалистическая.

И, что любопытно, такие ребята уже после школы, немного пообтесавшись в обычной жизни, начинали ценить эту второшкольную демократию и тепло школьных отношений. Так, нескольких моих одноклассников расстались с классом, казалось бы, навсегда, но через 10-12 лет вдруг появились и начали ходить на встречи класса.

Наши учителя сформировали в нас уважение ко всем человеческим талантам (развенчивая при этом «прелести» власти и умения «жить»), поэтому при оценке личности на чаше весов оказывались не только «профильные» математические способности, но и гуманитарные. Интересным побочным эффектом влияния такого гуманитарного фактора в математической школе было то, что многие «математики» начинали серьезно увлекаться, например, поэзией.

«Математик» мог уступать другим в литературе, иностранном языке, в умении играть на музыкальном инструменте, в спортивной квалификации или в организаторских способностях. А поскольку все эти качества тоже шли в зачет, получалось, что в среднем все примерно равны — такой вот парадокс. Это приводило к тому, что в классе все уважали всех, не формировалось «авторитетное» ядро. Лидером был не отдельный человек или небольшая группа людей, а весь класс как целое!

Влияние этого общественного мнения оказалось весьма устойчивым и сохранилось после выпуска. Я думаю, в этом еще одна причина, по которой многие классы и по сей день общаются — просто эти люди и сегодня интересны и важны друг другу, да еще сохранили юношескую привязанность и доверие.

Крепкие и долгие дружеские связи второшкольников закладывались в юности, когда люди более открыты, искренни, контактны и эмоциональны, менее обременены работой и заботами. Многое в юном возрасте происходит впервые и запоминается на всю жизнь. Даже самая бесхитростная услуга или фраза, на которую в зрелом возрасте мы и внимания не обратим, в юности может показаться чем-то значительным и послужить началом долгой дружбы.

С другой стороны, наши отношения во многом напоминали студенческие: отбор, собеседование, спецкурсы, лекционно-семинарская система, зачеты, наконец, ориентация на естественно-научное или научно-техническое высшее образование — всё это формировало общность интересов, серьезное отношение к учёбе, высокий уровень знаний и самодисциплины.

Эта простота, доверительность и искренность, помноженные на общность интересов, давали нестандартный сплав, остающийся прочным много лет.

Отношение к спецшколам

В социалистические времена подобные спецшколы не любили, хотя отдать в них своих детей стремились. Считалось, что всем детям должны быть предоставлены одинаково хорошие условия для образования. Как обычно и случалось в «совке», эта справедливая на вид декларация оборачивалась извращениями. Равные низкие условия для образования, плюс автоматическое причисление всех школьников к неразумным детям, плюс обязательное для всех образование приводили к тому, что способные ребята уже в средней школе начинали «загнивать» от скуки, поскольку школьная программа была ориентирована на средних, и значительную часть времени учителя тратили на отстающих.

Естественным выходом из этой ситуации оказались спецшколы, где можно было сконцентрировать способных ребят и обучать их по более интенсивной и углубленной программе. При этом подразумевалось, что в спецшколах условия будут лучше, хотя бы потому, что учителя должны быть лучше. Это уже попахивало избранностью, а потому осуждалось. Парадокс, однако, состоял в том, что всё лучшее в «совке» доставалось по блату, и места в спецшколах (особенно в языковых) занимали зачастую не хорошие учителя, а «блатные», и качество общего образования там было хуже.

Школа будущего или уникальный опыт прошлого?

Какой станет школа будущего? Раньше эта тема будоражила многих. Хочется верить, что она актуальна и сейчас. Когда социализм рухнул, то «Моральный кодекс строителя коммунизма» был вытеснен Уголовным кодексом строителя капитализма. Многочисленные лицеи и гимназии успешно обучают детей новым вещам и по-новому. Можно найти школу на любой вкус. Никакой уравниловки, каждый получает по потребностям.

И всё же, и всё же — чего-то не хватает! Неужели пресловутого «гармонического воспитания»? Похоже... В советской школе было много плохого, но зато в ней было то, чего нет сейчас и, видимо, не появится в обозримом будущем в западной школе — воспитания.

Моя младшая дочь проучилась год в выпускном классе канадской школы, сын учится сейчас в 6 классе в так называемой French Immersion School (по-нашему — французская спецшкола) в Торонто. Кроме того, у моих друзей и знакомых дети учились и учатся в канадских и американских школах, некоторые полностью получили среднее образование в североамериканской школе.

Наблюдая за их обучением, я пришел к выводу, что системы нравственного воспитания как таковой в североамериканской школе практически не существует. Говорят, в Западной Европе ситуация аналогичная.

Детям в американской школе дают знания, в том числе по литературе и истории. Однако упор делается на факты и сюжеты. Психологический анализ поведения литературных героев и исторических личностей может присутствовать, однако нравственный анализ (что, собственно, и составляет предмет воспитания) отсутствует совсем. Кроме того, в старших классах ученики сами выбирают себе предметы для изучения, и многие литературу и историю просто оставляют за бортом.

Похоже, за всем этим стоит общепринятый принцип: если человек ведёт себя в рамках законов и правил, его нравственная суть никого не интересует. Исключение составляют, пожалуй, киношники: на фоне мирной и благополучной жизни всякого рода извращенцы дают им богатый материал для создания фильмов, с помощью которых можно «встряхнуть» обывателя и пробудить у него хоть какой-то интерес к кинематографу.

В школе изучают и общественные науки: основы социологии, психологии, экономики, права. Детей учат вести себя в обществе, уважать права других, защищать свои права. Права и обязанности здесь рассматриваются исключительно с конституционной точки зрения (свобода, имущественная защита, неприкосновенность и т.д.), о нравственных, человеческих ценностях — ни слова.

Другой «воспитательный» канал — общественная жизнь (то бишь внеклассная работа) — в школе присутствует (в меньшем объеме, чем в советской). Здесь это так и называется — Social Life (общественная жизнь). Несколько раз в году в школе устраивают концерты для родителей. Ребят иногда возят в музеи, театры на концерты, устраивают совместные спортивные соревнования и выезды (на горных лыжах, на коньках), экскурсии в парки. Популярны выступления школьных спортивных команд. Старшеклассникам во время каникул иногда организуют туры в другие города и страны (это в основном привилегия частных школ). Вот и всё.

Во 2-й школе было качественное отличие: здесь фактически работала система нравственного воспитания, неотъемлемо связанная со школьной жизнью. По прошествии многих лет можно утверждать: система нравственных ценностей, привитых во 2-й школе, для большинства ее учеников была и остаётся точкой отсчета. Уже одного этого, я думаю, достаточно, чтобы говорить о принципах 2-й школы как об основе школы будущего.

Благодарности

Статья написана на основе анкетирования учителей 2-й школы, которое помогли мне провести одноклассники Вера Шагалова (Ротенбург), Светлана Зинчук, Александр Назаров, Александр Жожикашвили, Сергей Курочкин.