Записки о Второй школе

 
1968 год
Людмила Вячеславовна Лобода–Ефремова,
учитель биологии и
английского языка, 1967–69 гг.

Об Анатолии Якобсоне

В физико-математическую школу №2 я пришла работать в сентябре 1967 года. Попала я в эту школу, благодаря своему отцу.

Первый год, после окончания педагогического института им. Ленина, я была распределена в английскую школу №7, где у меня не сложились отношения с директором школы. Я с трудом доработала до конца учебного года.

Мой отец пошел в газету «Известия», где темой образования в школе занималась Ирина Овчинникова, и попросил у неё совета, как можно облегчить мою участь. И. Овчинникова ответила: «Я понимаю ситуацию, в которую попала Ваша дочь, и могу предложить школу, где ей будет хорошо. Там нужен биолог. Это школа моего мужа».

Я сразу же позвонила директору школы Владимиру Фёдоровичу Овчинникову и на следующий день познакомилась с ним и с завучем Германом Наумовичем Фейном. Меня взяли на работу, и на следующий же день мне вручили ведро с краской и каток, и я с воодушевлением красила пол в кабинете биологии.

Забегая вперёд, скажу, что мне в этой школе действительно было хорошо, хотя трудностей было много, отношение ко мне было хорошее, а это главное.

Первый педсовет был в конце августа, как обычно. Я уже познакомилась с некоторыми учителями, было удивительно, что много педагогов мужчин, но о Якобсоне ещё ничего не слышала. Педсовет вёл Герман Наумович, мы его внимательно слушали.

Вдруг открылась дверь, и в кабинет вошёл мужчина. Я его приняла за рабочего или электрика. Одет он был в клетчатую ковбойку с короткими рукавами и помятые брюки (а все мужчины были при галстуках), лицо мне показалось простоватым. Я удивилась, увидев, что он, извинившись, сел за первую парту. Я спросила у соседки: «Кто это?». И услышала в ответ: «Это гениальный педагог Якобсон, он преподаёт историю».

Мне было 24 года, ровесников в школе почти не было. Нагрузка у меня была большая, я преподавала биологию во всех десятых классах, кроме 10 «Г». Я боялась не справиться, поэтому общаться с коллегами времени было мало. Дружеские отношения складывались постепенно.

Ф. А. Раскольников уделял мне внимание, с Т. Л. Ошаниной общались. Анатолий Якобсон сам проявил инициативу и первый заговорил со мной. Он мне часто потом говорил: «У нас с тобой разница всего 9 лет. Говори мне — «ты». Мне сначала было трудно, потом привыкла.

На переменах в рекреациях всегда дежурили учителя, чтобы ученики не бегали по школе. Когда выпадало дежурство Якобсона, он приходил в учительскую брал меня под руку, и мы с ним ходили по этажу. Во время этих «прогулок», мы беседовали на разные темы, кроме политики. Было приятно.

Однажды он рассказал мне о своей статье о переводах Шекспира. Я заинтересовалась, и он сказал: «Приезжай ко мне домой, я покажу статью». Я приехала в первый же свободный день. Он угостил меня кофе и показал статью. В основном, речь шла о переводах Шекспира Пастернаком. Статья была очень интересная.

Потом он показал мне листовку. В ней шла речь, кажется, о пикете, который устроили несколько человек на Красной площади, выразив так свой протест против ввода наших войск в Чехословакию. Я запомнила одну фразу «декабристы тоже начинали с малого...». Какой-то призыв к революции! Анатолий сказал, что даст мне эту листовку, если я пообещаю, что буду её распространять среди своих знакомых.

Политикой я не интересовалась, листовка мне не понравилась и я отказалась. Я сказала, что этим заниматься бесполезно и опасно. Он сказал: «Милая моя, ты задумываешься о нашем строе...», — я подсказала: «раз в год». «А я, — продолжил он, — думаю об этом каждый день». «А сидеть плохо», — сказала я. — «Я знаю», — ответил Анатолий. На стене у него висела в рамочке фотография писателя Даниэля в лагере, он был в ушанке и телогрейке. Больше на эту тему мы не говорили.

Однажды в большом возбуждении Анатолий вбежал на перемене в учительскую и сказал мне: «У меня сейчас был такой урок! У тебя есть время?». У меня было «окно» между уроками, и я пошла к нему. Я уже много слышала о его уроках. Якобсон увлекательно и умело вёл диспут, ученики работали с азартом.

Преподавал он историю до 1917 года. Я как-то слышала, как учительница-историк возмущалась: «Ну, а что остается рассказывать мне? — о революции и компартии? Почему он не хочет об этом рассказывать?». Он не хотел.

Кроме истории Анатолий вёл после уроков ещё литературный лекторий. Народу всегда было много, потому что было очень интересно. Я тоже приходила, когда могла. Прослушала несколько лекций о поэтах «Серебряного века». Потом я заболела и неделю отсутствовала. За это время произошли неприятные события.

На одной из лекций Якобсон увлёкся и говорил о Максиме Горьком всё, что думал. Сказал, что Горький не пролетарский писатель, и это было крамолой. В общем, разразился скандал. Среди учителей были «стукачи», мы об этом знали, знал и Якобсон, но уж очень жгло у него внутри, не удержался.

Вскоре после этого я зашла в кабинет директора по какому-то вопросу. Там были Фейн, Овчинников и Якобсон. Я услышала, как Овчинников сказал Анатолию: «Ну, ты понимаешь, что мы должны разобрать твой вопрос на партийном бюро?». «Да», — сказал Якобсон. Директор предложил Анатолию написать заявление об уходе по собственному желанию. Он это сделал и ушёл.

Вспоминаю очень странное открытое партсобрание, я о нем ничего не знала и уже уходила из школы, но кто-то меня перехватил и вернул. О Якобсоне не говорили. Говорили о нашей преданности партии и народу. Закончили пением «Интернационала». Теперь я понимаю, что администрация изо всех сил спасала школу. Было это, по-моему, весной 1968 года.

Через год я ушла из школы в институт защиты растений, но слухи о школе №2 ходили по Москве. Так я узнала, что Якобсона выслали за границу. Он очень это переживал, уезжать не хотел. Уехал с женой и сыном.

Ещё через несколько лет от поэта Семёна Липкина, который был знаком с моим отцом, я узнала о подробностях смерти Анатолия. Было больно и обидно. Школа №2, несмотря на все усилия Овчинникова и Фейна, всё-таки скоро распалась. Овчинникова уволили, многие учителя ушли сами. Это стала уже другая школа.

Коллектив школы №2, с которым я проработала два года, был неоднородным. Были очень интересные и увлечённые преподаватели, но были и какие-то «подводные течения», подсиживания, сплетни.

Часто мы собирались в праздники с пирогами и танцами, было приятно и интересно. Но Якобсона на этих вечеринках я не видела ни разу. Хотя, казалось, что он со всеми был в хороших отношениях. Часто шутил, был приветлив, всегда в хорошем настроении. Теперь я понимаю, как ему было нелегко. Дирекция школы и многие учителя ценили его и хорошо к нему относились, но это его не спасло.