Записки о Второй школе

  Регина Турецкая
ученица 1967–69 гг., 9–10 «Д»

Тридцатилетний перерыв

До начала жизни

До того, как жизнь моя началась, я выучила английский язык, научилась быть отличницей, была в школе №31 единственной претенденткой на золотую медаль, а смысл жизни никак не находился. Ходила домой пешком через Красную площадь, и ждала, что меня собьет машина, жить не хотелось.

В мае 9-го класса моя подружка, почти отличница, спросила: “О чем с тобой разговаривать? О тряпках тебе не интересно, о мальчиках тоже, что — стихи читать?”. Это запомнилось на всю жизнь, а тогда я задумалась о стихах, то есть о том, как у меня со стихами. Наизусть учила и читала с выражением. И всё. Может, там и есть жизнь? В стихах.

На день рождения бывший одноклассник, который перешел а соседнюю биологическую школу, подарил книжку с надписью “Будущему математику от юного биолога”. Потом мы учились вместе на биофаке.

В сентябре мы гуляли по лесу, и моя другая, не школьная, подружка, рассказала, что на Ленинском проспекте есть математическая школа, в которой такая литература!!! И там по субботам читает лекции Якобсон, о стихах. А литературу там преподают однокурсники наших мам. У нее с математикой никак, а то бы она во Вторую школу перешла. Ради литературы.

Поступление по блату

После этого я во второй раз в жизни сделала, как хорошей девочке не положено (в первый раз я постриглась под Пола Маккартни, за это согласилась называть родителей папочкой и мамочкой, чтобы их знакомые поняли, что я приличная девочка). На этот раз я объявила, что больше в школу не пойду и дождусь, пока мамочка договорится с Германом Фейном, что меня примут во Вторую школу, хотя приемные собеседования давно закончены и учеба уже началась. По блату. Единственный раз в жизни. Не стыдно: ничего плохого от этого никому, вроде, не сделалось, а в моей жизни не было бы столько хорошего.

Родители к тому времени уже поняли, что — хотя по многим параметрам можно мною гордиться, — но всё равно я сделаю так, как сочту нужным. Мамочка поговорила с Германом Наумовичем, он, зная меня чуть не с рождения, поворчал “видали мы этих отличниц из английских школ”, но назначил мне собеседование с Сивашинским.

Отвечая на простые вопросы, заданные непривычно, я впервые в жизни физически ощутила работу мозгов (удивительно приятное ощущение), на вопросы отвечала после мучений и подсказок, про что вопрос. Сивашинский позвал папочку и наедине сказал, что Софьи Ковалевской из меня не получится, но пятерки я получать буду. То есть собеседование я прошла.

Израиль Ефимович

К сожалению, он в нашем классе не преподавал, я только слышала, что на его уроках играли в карты, задавал он на дом придумывание задач, из которых потом собирал и публиковал сборники, которыми — я слыхала — до сих пор пользуются учителя (те, что по-настоящему преподают элементарную математику и смогли раздобыть задачник). А на мехмат его ученики поступали.

Израиль Ефимович (как выяснилось потом, он вовсе даже Хаимович) определял, кто какую задачу решит, понаблюдав за самим процессом решания, на результат ему и смотреть-то было не нужно. Такая вот была легенда, он вообще был легендой.

Еще я потом узнала, что он преподает иврит, это было дорого и нелегально. Ведь это не то, что сейчас, — тогда Израиль, иврит и евреи как бы не существовали. Математическим репетиторством он тоже зарабатывал; говорят урок его был из самых дорогих, но, если брался, — гарантировал пятерку по математике, кому на мехмат, а кому в керосинку.

Учеба

Собеседование было в пятницу, а в понедельник я пошла в одну из четырех школ, стоявших квадратом за магазином «Москва». Туда шли по большей части мальчики, без формы. Провожавшая меня мамочка прокомментировала, что я попала черт-те куда. У нее издавна единственное ругательство — “шибко вумные”. Некоторые маленькие мальчишки на ходу читали книги и обсуждали что-то совсем непонятное.

В понедельник было шесть уроков, на контрольной по математике я не поняла даже условий задач, имени учителя не помню, вроде — Ушаков, а прозвище осталось: “Бегемот”, — так я и называла его за глаза, при личном обращении, конечно, звала по имени-отчеству.

Учитель был очень хорооший. За полтора месяца второшкольники такому научились, что мне стало интересно. Задание на дом было дано — сто задач до следующего понедельника. Я как пришла домой, не стала “правильно” обедать, а начала учиться.

Якобсон, стихи, история

Во вторник была лекция для двух классов по истории, читал Якобсон. Историю я впервые стала учить, читала не учебники, а что про это время могла найти. За год учения он вызвал меня “к доске” один раз. Нужно было рассказать про Первую мировую войну. Я начала бубнить по учебнику, не зная, как ввернуть про другое. И тут Якобсону стало скучно, он вообще не любил опросов, и он поинтересовался, какие художественные произведения о войне я читала. Это был подарок, я сказала, что Хемингуэя я прочитала, а Ремарка дочитываю. На вопрос, каково мое мнение об этих произведениях, я ответила, что Хемингуэй чудесный писатель, а Ремарк хороший человек. Получила “садись”.

Отметки в журнал он ставил, когда было нужно заполнить журнал, всегда пятерки, и расставлял их по какой-нибудь несерьезной схеме, например, как в игре “крестики-нолики”.

Рассказывали, что девочка, не помню ее имени и класса, рассказывая про Первую мировую, сказала “...и наши войска”, на что А.А. остановил и указал, что войска были царские, не наши нынешние. Девочка смутилась, помялась и продолжила. Еще раз употребила “наши войска”, была остановлена, продолжила, и опять то же самое. После третьего раза А.А. рассвирепел и крикнул ”Садитесь!!! ...Четыре.”

В субботу была Якобсонова лекция, я услышала стихи, и Блок стал моим любимым поэтом. Навсегда. Много позже я узнала неприглядные истории про А.А., я этого не видела, он был божеством. Я, конечно, тоже была в него влюблена. Как в божество.

Через много лет, прочитав его книги, я обнаружила, что пишет он похуже, чем говорит, божеством моим он быть перестал. Он покончил с собой. Люблю я его и теперь, жалко его. Еще рассказывали, что на первой лекции, которую он читал в Иерусалимском университете, студенты устроили ему обструкцию как антисоветчику, и он ушел работать грузчиком. Это слухи. Кто знает, пусть поправит.

Соседка по парте

До нового года я так и училась по 28 часов в сутки, прерываясь только на обязательные праздники, на полчасика. Мало с кем познакомилась. Соседкой по парте была Наташа Стрижевская, она же и приятельницей стала. Полная, одетая в самое модное, чего не достать простым смертным, и прекрасно владеющая речью.

За первое во Второй школе сочинение Наталья получила пять с плюсом и похвалы от Феликса Александровича, того самого, что был однокурсник моей мамы, а мне он поставил четверку, с выговором: “у тебя ведь мама учительница”. За следующие сочинения я получала пятерки, поняла, что Феликсу нужно (отличница ведь).

С математикой у Наташи было прекрасно, я была уверена, что поступать она будет на мехмат. Она на прямой вопрос загадочно улыбалась. На переменах мы с ней читали стихи, я тогда была увлечена Вознесенским, оттого, что мамин однокурсник, Эрик Ханпира, сочинял и великолепно исполнял пародии, я и сейчас их помню. А Наташа стихи читала серьезные. На Блоке мы сходились.

В 10 классе я в стенгазете прочитала ее стихи, что-то про сигарету, в губы влипшую. И “идеальные круги на пнях”, которые вроде снимают огорченья. Употребление термина из самой высшей математики меня удивило, но я подумала, что на мехмате разберутся. И продолжала с ней дружить, в гости ходила и приглашала.

Наталья поступила в литинститут, я как-то меньше стала с ней встречаться, круг общения у нее стал мне не годный. Она дипломированный поэт, переводила с французского, но Брассанса я в ее переводах не услышала, потом узнала и услышала от Марка Фрейдкина. А еще в журнале, кажется, в “Новом Мире”, были опубликованы стихи молодых поэтов, из который были два второшкольника — Наталья Стрижевская и Евгений Бунимович, который на год младше. Так вот Натальины круги на пнях там были, и Женькино “Чили имело мадонны овал” тоже. Этим овалом и прочими опусами про Чили, из-за которых Женьку из университета выгнали за троцкизм, был обвешан весь университет. А Натальины разговоры о поэтах привели к нескольким блестящим смешным стихотворным сочинениям Толи Эйдеса.

Физкультура

Одним из главных предметов в нашей физико-математической школе была физкультура. В нашем классе было много девочек, а в соседний — “Е” — зачислили только мальчиков, это чтобы там был один учитель физкультуры. Я раньше о таком не слыхала — чтобы была отдельная физкультура. Преподавателем была Инга Анатольевна Шелевич, она же и классный руководитель. Она давала задания на дом, например, подготовить выступление по гимнастике, как на первенствах. И я готовилась серьезно, к радости родителей. Мы у нее и в гостях бывали, чай пили.

А как-то мы ее страшно огорчили. Был семинар по высшей математике, было скучно, и меня заинтересовало, какой формы череп у курчавого Саши Колчинского. Мы с Натальей написали ему записку, в которой предлагали постричься налысо. Ответная записка гласила — 20 рублей. Мы пустили по классу предложение скинуться, и к концу урока собрали 20 рублей, правда, рублей 15 внесла богатая Наташа.

На следующий день Колчинский пришел в школу лысый и раздал девочкам конфеты, а мальчикам — сигареты. За следующие несколько дней несколько мальчиков тоже постриглись налысо, такая образовалясь мода. А Леша Исаков оставил на лысине длиннющий чуб, но Владимир Федорович его отправил с уроков в парикмахерскую стричься.

Во время этих игрищ Инга Анатольевна была со мной суха, и когда она мне поручила заполнить какие-то бумаги, как старосте, я спросила, что с ней, не больна ли она. На это Инга Анатольевна чуть не со слезами сказала, что Сашу Колчинского она считала интеллигентным мальчиком, а он ... за деньги!!! Я ее успокоила тем, что Саша на эти деньги купил конфет и сигарет. Инга Анатольевна просветлела.

Джентльмены

Школа была известна тем, что в ней не дерутся. Одного мальчика, не помню имени, который не прошел собеседование, Владимир Федорович зачислил после того, как его мама очень попросила: его, мол, бьют его, а у вас, говорят, не дерутся. У нас дейтвительно драк и словесных издевательств не случалось, и с девочками учителя и мальчики-школьники обращались по-джентльменски. Один учитель, не помню чего, по имени Хайдар Абелович, был груб, но недолго продержался…

Энди

В коридорах школы встречался мне мальчик, который явно плохо себя чувствовал, как будто его стошнит, и этот вид был у него при каждой встрече. Я от новых друзей узнала, что зовут его Андрей Подобедов, кличка — Энди. Как рассказали, он давний алкоголик, и его мама наливает ему выпить, чтобы ему не было совсем плохо. Он был грязноват, но при этом учился хорошо, и по окончании школы он поступил на мехмат. Первую сессию сдал, а после нее начался у Энди запой, из Университета он ушел. Следующим летом опять поступил на мехмат, но на этот раз и до сессии не дотянул — запой.

Далее он поработал лаборантом в школе, поступил в педагогический институт, и пронесся слух, что Энди не пьет. Приехал он ко мне на день рождения неузнаваемым, в новых чистых ботинках, в костюме и рубашке с галстуком, и пахло от него не перегаром, а одеколоном. Выпивать тосты он не стал и рассказал, что работает в школе, ученики у него всякие, школу он избрал самую обычную, районную.

На первом в его жизни уроке мальчик с первой парты, крупный, второгодник, сказал “Ну что, начальник, сборешь? Если не сборешь, уважать не буду”. Имелось в виду уложить его руку, “arm-wrestling”. И Энди напряг все свои педагогический способности и «сборол». Кроссы бегал, чтобы уважали. А задания по математике он каждому ученику давал особенные, зная, кто что любит.

Года два математика была у меня любимым предметом, а классе в 8-м, стало опять не до Энди с математикой. Бог весть, что с ним сейчас и где он. Вроде он удачно женился, а потом — не знаю.

Колеся

Я сдружилась с классом “В”, туда после очередной перетасовки собрали самых математиков, нам достались несколько математических отходов, отличные ребята. Часто заходили в гости к Шабатам, Юра учился в “В”, жили они рядом со школой, на улице Дмитрия Ульянова. Был в компании Сережа Колесов, называли мы его Колеся. Он, говорят, был хорошим послушным мальчиком, а когда попал на свободу и попробовал водки, ему уж очень понравилось, и пил он при каждом удобном случае. Был тихий, добрый и смешной. Как говорил Борис Владимирович Шабат, который читал лекции по высшей математике в нашей школе, Колеся самый таланливый математик из всех. Колеся поступил на мехмат, закончил его, но пить не переставал. Лечился от алкоголизма и умер от цирроза печени вскоре после окончания университета.

Темкин

Один из математиков класса «В» — Миша Темкин — был человек наивный и последовательный. Побеждал на всех математческих олимпиадах в СССР, должны были его послать на международную, но тут Миша принес заявление о выходе из комсомола. Мотивировка — что уже два года не платил членских взносов, а по уставу он уже не может считаться членом. Такая вот наивность. Его, конечно, из комсомола выгнали и за границу не отправили. Пришлось Мише сдавать вступительные экзамены на мехмат.

Во время экзаменов Владимир Федорович сидел под Ломоносовым , и все к нему бежали отчитываться. Во время устного экзамена на мехмат я была там же и “болела” за своих. Миша вышел через несколько часов. Получил пять. На вопрос, как его спрашивали и отчего так долго, объяснил, что спрашивали хорошо, только по больщей части предлагали решить некорректные задачи. Такая была форма “заваливать”, но самые знающие и спокойные могли отбиться, как Миша.

Потом, на мехмате, он выбрал кафедру логики, как говорили знакомые математики, напрасно. Закончил и был распределен в почтовый ящик. Тогда уже уезжали в Израиль, а Мише это пришло в голову, только когда его не отпустили с работы встретить жену из роддома. Из виду моего он потерялся.

Бобби

Попадался мне в школьном коридоре черноволосый общительный красавец. Я от своей приятельницы слышала, что какой-то молодой человек был в нее страшно влюблен, чуть не кончал с собой. Как-то выяснилось, что это был тот самый красавец, стало мне страшно интересно, начали мы разговаривать обо всяком. То есть говорил он, Володя Свирский, говорил интересно, про всякие чудеса. Рассказывали, что, бывало, выпив со школьными друзьями, выводил их на улицу и показывал, как он в одиночку может автомобиль поставить на задние колеса, прислонясь к стенке. Смеху было, говорят. Или как он заплетал в косичку трубы, на которых висели качели. Культурные математики радовались, силу показывали. Но недолго, скучно стало.

Из школы его выгнали, решением педсовета. Мы сидели на лестнице, но не высказывались, ждали. Оказалось, что выгнали за распитие портвейна за школьным гаражом. Потом он учился, кажется, в школе рабочей молодежи, во Вторую приходил часто. По окончании его стали забирать в армию, и наша школьная красавица, Марина Мдивани, предложила ему пожениться, не по правде, а чтоб не брали в армию. Бобби благородно отказался, а осенью в армии, где-то на Дальнем Востоке, изобразил тяжелое психическое заболевание (вычитанное из медицинской литературы, технически сложное “падение из позы Ренберга вперед”), отлежал в тамошней психушке, отбивался от буйных, и его там навестил Женя Юрченко, от которого мы это всё и услышали.

Дальше с Бобби происходило множество чудес, он месяцы проводил один в пустыне, измерял “g”, в Вашингтоне представлял то ли Ельцина, то ли Лукина, в академии наук планировал переброску айсбергов из Арктики в Африку. Такой вот был Остап Бендер. И еще много разного. Последнее второшкольное — женился на Лесе Гулыге, которая на год младше. Но ненадолго.

Женя Юрченко

Что до Жени Юрченко, то главным его школьным делом был кинотеатр. В актовом зале показывали фильмы, которых не было в кинотеатрах. Женя умел привезти их из госфильмофонда и показал нам «Пепел и Алмаз», «Иваново детство» и много чего еще. Мне повезло, Женя за мной ухаживал, и ухаживание было правильное — он раз а неделю ходил в «Иллюзион», это было что-то образовательное для пропагандистов, и я ходила с ним, так было можно по правилам. Раз в неделю показывали два фильма, перед чем была лекция. Там я посмотрела те фильмы, о которых до того только слышала.

К концу 9 класса ухаживание кончилось, сплетничали, что он теперь ухаживает за Стрижевской. Я порадовалась за Наташу, а Женя меня бросил не совсем, приносил номера “Континента”. И даже дал почитать “Архипелаг”, да и много еще запрещенного. Его семейство жило недалеко от нас, мы часто встречались и на дачи друг к другу захаживали.

Биолог с мехмата

В школе было много факультативов, а для меня главным, на котором я определила мою будущую специальность, был семинар биологический. Руководил Юрий Маркович Васильев, а занятия проводили студенты мехмата, которых Гельфанд направил на дипломные работы на биофак, на кафедру вирусологии. Многие из них стали великолепными биологами, но не здесь, а в Израиле и в Америке. А я с 10 класса начала готовиться к вступительному по биологии.

Театр

<

Режиссер школьного театра Леонид Алексеевич Никольский, похожий видом и манерами на Ролана Быкова, возник в школе перед юбилеем комсомола. Десятый класс начался с прослушивания голосов желающих поступить в актеры. Никольский собирался ставить спектакль по Блоковской поэме “Двенадцать”, пьесу написал он сам. Репетиции начались на следующий день авралом к празднику.

Главной исполнительницей-чтицей стала Юлька Розенфельд, она была громкой и энергичной, ныне сотрудник русского отдела Американского Госдепартамента (вроде нашего МИД), и Андрей Мищенко, тогда нежный красавец, похожий на аристократическую версию Есенина. Сейчас его трудно узнать — растолстел. Блоком был тихий Володя Волынский, он почти не изменился, только оброс бородой и полысел, недавно уехал с семьей в Америку.

Юра Шабат был необыкновенно красив в настоящей офицерской форме, а я пела романс. Волынский говорит: “Барышня за стеной поет, а сволочь ей подпевает” (барышня — это я, а сволочь — Юра. Я влюбилась и через несколько лет вышла за него замуж. Двух детей родила, между прочим.

А потом ставили “Эй, кто-нибудь”, чеховские рассказы, и забыла что еще, но это было прекрасно. Играли мы у Никольского весь 10-й класс и еще два года. Участвовали не только актеры — было так весело репетировать, что некоторые приходили просто так, находили дело — сбегать за хлебом, поработать осветителем или звукорежиссером, а главное — присутствовать.

Обнаружились два настоящих актерских таланта, один ожидаемый — Марина Мдивани, а другой неожиданный — Игорь Меджибовский. В актеры они не пошли, радовали всех в гостях.

О Марине Мдивани нужно писать роман. Хорошо бы его написал кто-нибудь вроде Стругацких. Марина нарушала простейшие правила — например, закон сохранения материи, она возникала из ничего и могла находиться одновременно в нескольких местах. Лучше бы о ней писать мальчикам, которые были поголовно в нее влюблены или хотя бы ошарашены. Не то чтобы я это знала, но так должно быть. А то, что я могу написать, совершенно ничего о ней не скажет: подумаешь, какие мелочи, — мастер по плаванию, несостоявшаяся авантюристка (когда нужно было спасать Свирского от армии, она готова была пожертвовать своим паспортом и расписаться с ним, но не понадобилось, господь уберег).

Или вот Игорь Меджибовский. Живет себе во Флориде, торгует чем-то с бывшей родиной, приезжает иногда, и говорят, что как приедет — сразу же по старой памяти собирает мужиков играть в футбол. Так вот он гениально сыграл пьяного.

На первом курсе первого сентября мы в школу пришли и весь год продолжали театр. На Новый год так удался “Кафешантан”, что пришлось повторить представление трижды (для тех, кто не поместился в классе и услышал зрительские восторги).

Весной второго курса мы сыграли последний спектакль по чеховским рассказам, репетировали серьезно, учили мальчиков танцевать и нарядились в настоящие костюмы. Никольский наконец-то разобрался, какие роли мне годятся, помог больной зуб — благодаря ему мне удалось сыграть несчастную жену. А нежная Катя Меньшикова оказалась в роли капризной генеральши. Как звали мальчика, блистательно игравшего на скрипке, я не помню, и из какого он выпуска — тоже. Женя Юрченко был прекрасен в роли полового с пробором, разносил баранки и стаканы с чаем. Андрей Цатурян в накидке из черной юбки шепелявил что-то декаденсткое. Меня и Джамилю раскрасили до неузнаваемости, окрестили сестрами Фихтенгольц (проездом из Рио в Дежанейро), кажется, мы пели “Конфетки-Бараночки”.

Второшкольники участвовали а олимпиадах и занимали первые места. Математических олимпиадах — естественно. А еще первые места были по ориентированию, — Алексей Филиппович не только контурными картами мучил, но и в походы водил. А на литературной олимпиаде в 10 классе первое место заняли Лена Арутюнян и Андрей Цатурян, а второе — Розенфельд и Розенман. Они потом поженились и стали американцами.

Начало конца

Наталья Васильевна Тугова была уставшая, что-то происходило, но мне, счастливой, было не до того, чтобы выяснить, что происходит. Следующий спектакль еще не обсуждался, но было желание играть у Никольского всю жизнь. Потом начались сессии, а из Школы поползли слухи про комиссию, которая всем недовольна. Даже туристской работой — несмотря на первые места по ориентированию. Приехав с практики, я узнала, что Овчинникова сняли с поста директора, школу разгромили, и наступил мрак.

Каждый день я приезжала с практики в Москву к Шабатам (я уже была замужем за Юрой Шабатом), приходил Локуциевский и другие преподаватели и второшкольники, днями пили чай и придумывали, как вернуть Школу. Ничего толкового не придумывалось, а у меня возникло безумное предложение «схватиться за соломинку».

В моей прошлой жизни список класса в английской школе звучал примерно как список Политбюро. С Олей Гришиной, дочкой секретаря горкома и члена ЦК, мы учились вместе с 1-го класса. Она была хорошая девочка, и хотя я уже не любила Политбюро, на Олю это не распространялось. Я слышала, что она недавно вышла замуж, но была готова отвлечь Олю от радостей семейной жизни и в первый и последний раз использовать знакомства в верхах.

Профессора от безвыходности меня благословили.

Я нашла Олин телефон, и договорилась встретиться. О чем — расскажу, мол, за мороженым. Встретились мы в кафе “Космос” на Горького. Заказали мороженого и довольно быстро обсудили наши замужние жизни.

Я рассказала Оле про Вторую Школу, про стихи, театр, было вдохновение, и о том, как сейчас ее может не стать и как будет без нее плохо. Оля плакала, она же ничего живого в своей школе не видела. Она уверяла, что папа ничего не знает, а если узнает, то точно наведет порядок.

Через день Оля сказала, что папа вроде бы ничего не знал и готов принять ходоков или отставного директора, в горком нас пропустят. С этим я уехала на практику.

И никто не пошел. Уволенному директору идти было негоже (по какому-то известному профессорам этикету). Сами профессора тоже не годились. Они положились на академиков — Колмогорова и Александрова. Оба согласились, но не сговорились, кто кому первым позвонит. Тем и кончилось.

А потом покончил с собой Якобсон, потом Макеев, убили Леннона, умер Высоцкий, остались мне только личная жизнь и наука.

Послесловие

Марина Мдивани влюбилась в Важу, который играл в рок-группе психологического факультета, и вскоре вышла за него замуж, хотя ее мама была против. Ее замужество не было счастливым. Марина погрузилась в благоустройство квартиры, перестала петь под гитару, была счастлива и оправдывалась Наташей Ростовой из последней главы “Войны и Мира”.

Никольский через несколько лет возник в 7-й школе, где учились второшкольные дети, и удачно ставил трудные спектакли. Лучше всех была Лена Юрченко, моя дочь Машка тоже играла, хотя унаследовала от меня неспособность к сцене.

Джамиля со второй попытки вышла замуж за Энгельса. То есть она до Энгельса побывала замужем. Об их романе ходила слухи, я считала, что Энгельс — это кличка, портретное сходство было замечательное. Они уехали в Германию, героически и изобретательно боролись за немецкое гражданство, а потом след их потерялся.

Борис Владимирович Шабат умер, как умирают праведники — без мучений. Ему исполнялось 70 лет в июле, отмечали юбилей на теплоходе, который шел по Енисею до Игарки. Теплоход был нанят Физфаком Красноярского Университета для летной Школы Космонавтики. Б.В. читал лекции, его жена Марианна Цезаревна вела английский клуб, а два внука и внучка были слушателями. Через несколько дней после юбилея случился инсульт, и почти не приходя в сознание Б.В. скончался в больнице поселка Ворогово. С тех пор прошло больше 10 лет, а мой сын Вася Шабат всё ездит на летние школы Красноярского Университета — сначала школьником, потом “зондером” (чистить туалеты и работать на кухне), а теперь — преподавателем. Локуциевский тоже умер, тогда я уже не была в семье Шабатов.

Андрей Зелевинский, один из самых успешных математиков-второшкольников, и Саша Кулаков женились на своих ученицах из Второй школы, где они вели семинары. С новорожденными детьми они переселились в Ясенево, где был дефицит детских садов, объединились с нами и семьей Вали Шихевой (тоже Вторая Школа), и мы воспитывали детей “колхозом”. О нас была даже статья в газете.

Теперь, похоже, Вторая школа возрождается, и 30-летний перерыв оканчивается.