Записки о Второй школе

  Александр Блинков,
ученик 1968–70 гг., 9–10 «Е»,
учитель математики 2002/03.

Вторая школа

Предыстория

Во Второй школе я оказался во многом благодаря удивительному стечению обстоятельств, был очень быстро очарован ее атмосферой, но только по истечении большого срока сумел осознать и осмыслить, как много дали мне два года, которые я там провел.

С 5-го класса я учился в школе №170 на улице Москвина (ныне — Петровский переулок) в двух минутах ходьбы от дома. Школа была весьма престижная, в параллельном классе, например, учились внук Н. С. Хрущева и сын Елютина, тогдашнего министра высшего образования, классом младше — внук Луначарского. Старшие классы в этой школе были «специализированные», один из 9-х классов — исторический, еще один или два — математические.

Учеба меня интересовала мало, на уроках я, в основном, играл роль «классного шута», часто своими репликами и вопросами «доводил» учителей, и меня выгоняли за дверь. Дневник мой был весь исписан замечаниями учителей, а маму (учительницу физики вечерней школы этого же района) часто вызывали в школу.

Моей стандартной учебной характеристикой со стороны учителей была формула: «Способный, но ленивый». По большинству предметов я получал тройки и меня это нисколько не волновало, а основной сферой жизненных интересов был футбол. Мяч мы гоняли после уроков, все воскресенья и даже во время школьных перемен. Играли в нескольких окрестных дворах, и с 5 по 8 класс я был главным организатором нашего турнира дворовых команд (задолго до возникновения официального турнира «Кожаный мяч»).

Математика мне давалась легко, хотя и ею я особо не занимался. Тем не менее, в 7-м классе меня (единственного из параллели) послали на районную математическую олимпиаду, и я получил какую-то грамоту. О будущем я особенно не задумывался, но само собой считал, что я в этой же школе пойду в 9-й математический класс.

Всё изменилось, когда в 8 классе к нам в класс пришла учитель старших классов Людмила Фоминична Хитенкова, которая (по каким-то неизвестным нам причинам) решила начать наше обучение на год раньше. Ее боялась вся школа, она обладала потрясающим «умением» оскорблять и унижать одних учеников и превозносить других, в зависимости от личных симпатий. Дисциплина на уроках математики была идеальной, но в воздухе витал страх, причем боялись все, поскольку из ряда «любимчиков» можно было легко выпасть! Меня она невзлюбила с первого же урока и сразу, видимо, решила «поставить на место». Мои письменные работы чаще всего перечеркивались красной ручкой по диагонали с формулировкой «Ничего нельзя разобрать!», несколько уроков подряд она вызывала меня к доске решать задачу или доказывать теорему, прерывала на первой же фразе и ставила двойку. Поставив мне в первой четверти «3» по алгебре и «2» по геометрии, «Фоминична» от меня отстала и занялась «воспитанием» других.

Учительницу я возненавидел, но вместе с тем у меня впервые возникло желание доказать, что я знаю математику. Несмотря на все мои попытки сделать это на уроках, в апреле родителям сообщили, что в 9 класс 170 школы меня не возьмут. И тут совершенно случайно, если я не ошибаюсь, в газете «Вечерняя Москва», мама наткнулась на объявление о наборе во Вторую школу.

Так получилось, что на собеседование туда я ездил дважды. Первый раз — сразу после майских праздников, после похода в лес с друзьями — одноклассниками, где я, видимо, чем-то отравился, поэтому, посидев на собеседовании час и ничего не решив, почувствовал себя плохо и ушел.

Но я увидел уровень предлагаемых задач и понял, что надо попытаться подготовиться. Как это делать, я не знал, открыл старую книжку Лемана «Задачи Московских математических олимпиад» и попытался решать задачи с самого начала, с олимпиад тридцатых годов.

Одной из первых задач, над которой я долго и безуспешно бился, была задача с очень простой формулировкой: «Докажите, что если две биссектрисы треугольника равны, то он — равнобедренный». Лишь много позже, уже работая учителем математики, я узнал, что так формулируется знаменитая теорема Лемуса — Штейнера!

Я прочитал в книжке решение этой и еще нескольких задач, пару задач сумел решить сам и без особой надежды поехал на собеседование. Каково же было мое удивление, когда среди трех или четырех задач, которые были написаны для нас на доске, я обнаружил ту же задачу про биссектрисы! Окрыленный этим, я решил что-то еще, рассказал свои решения студентам, принимавшим собеседование (сам факт, что собеседование проводят студенты, также меня очень удивил), и получил «5».

После окончания экзаменов за 8 класс (учительница, не зная о моем поступлении во Вторую школу, напоследок расщедрилась на итоговые «четверки» по математике) мама понесла мои документы во Вторую, и тут обнаружилось неожиданное препятствие: вместе со свидетельством об окончании 8 класса, в котором оценки и так оставляли желать лучшего, надо было сдать еще и дневник, на страницах которого не было ни одного клочка свободного места — сплошные замечания учителей красными чернилами. Кроме того, куча текущих двоек и четвертная двойка по геометрии!

На семейном совете было решено заявить, что дневник потерян. В результате, посмотрев мои оценки и не очень, видимо, поверив в утерю дневника, мои документы, несмотря на полученный мной проходной балл на собеседовании по математике, положили в стопку кандидатов на зачисление (тех, кто за собеседование получил оценку «4+»). Я опять оказался в «висячем» положении, но помогла мама. Она, благодаря своим учительским знакомствам, «вышла» на Нину Юрьевну Вайсман, которая была тогда одним из завучей школы, и упросила ее переместить мои документы в другую стопку, где лежали свидетельства тех, кого зачислили в школу.

Об учителях

Первые же впечатления от учителей в новой школе были очень яркими. На первый урок литературы к нам пришел Феликс Александрович Раскольников и прочел вводную лекцию. Надо сказать, что долгие годы программа 9 класса по литературе открывалась изучением статьи В. И. Ленина «Партийная организация и партийная литература». Упомянув об этой статье вскользь, он рассказал нам о своем понимании и восприятии литературы, о том, что такое художественное произведение, читал наизусть много стихов.

Впоследствии, видимо, произошло перераспределение учительской нагрузки, и уже на втором уроке литературы его сменил Виктор Исаакович Камянов. Среди моих новых одноклассников оказалось несколько человек, которых он учил в предыдущей школе, и они сразу сказали, что на литературе будет очень интересно. Так оно и оказалось.

Мы быстро привыкли к тому, что многие его уроки (особенно в выпускном, 10 классе) делились на две неравные части: большая часть — по сути, а затем: «... откройте тетради и запишите то, что надо для экзаменов...». Он умел задавать очень интересные вопросы по изучаемым произведениям, и ответить на них удачно и «не банально» (по выражению Виктора Исааковича) было для многих из нас делом чести.

В. И. Камянов был очень остроумным и язвительным человеком. Он не упускал ни одной возможности поиздеваться над очередным идиотизмом советских газет, безжалостно высмеивал неудачные места в наших ответах на уроках и сочинениях и обожал весьма фривольные, если не сказать пошлые, шутки, не раз заставляя краснеть наших девочек.

Вспоминается, как Камянов показал свое отношение к роману А. М. Горького «Мать». Надиктовав все, что положено, и попросив положить ручки, Виктор Исаакович пропел нам фрагменты одноименной оперы Тихона Хренникова. Павел: «... Мать мою арестовали!» Хор: «Твою мать, твою мать, твою мать ...»

Иногда я приходил и на знаменитый Камяновский факультатив по современной литературе. Запомнилось чтение им произведений Александра Солженицына, Генриха Бёлля, а также пародий на вышедшее в то время в журнале «Октябрь» черносотенное произведение «Чего же ты хочешь?». Многие годы, обнаруживая его статью в «Новом мире» или «Литературной газете», я гордился тем, что имел счастье учиться у Виктора Исааковича Камянова.

Историю у нас преподавала Людмила Петровна Вахурина. Ярчайшее впечатление — ее рассказ на целый урок о подробностях убийства Гришки Распутина. В то время этот материал был доступен только по книгам «тамиздата». Меня восхищало, что наши учителя не боялись на уроках говорить то, что в нашей семье обсуждалось только с близкими друзьями «шепотом и при закрытых дверях». В 10 классе Людмилу Петровну сменил Илья Азариевич Верба, и на уроках истории и обществоведения на нас пахнуло «духом газетных передовиц», от которого мы во Второй школе уже отвыкли.

Школьную математику в нашем классе вел Алексей Петрович Ушаков, по кличке «Бегемот». Делал он это весьма добротно, задавая большие домашние задания примерно так: «Номера 430 и 440, и не подумайте, что между ними не тире, а запятая!». Если кто-то из нас говорил, что не успел сделать какое-то классное или домашнее задание, то в ответ получал любимую фразу «Бегемота»: «Не успевают только неуспевающие!».

Он же был нашим классным руководителем. Об этой стороне его деятельности воспоминаний у меня не осталось, но помню, что я завидовал параллельному классу «Ж», где классным руководителем был Яков Васильевич Мозганов.

Яков Васильевич преподавал у нас физику и быстро стал моим любимым учителем. Никогда не забуду оглашения результатов первой контрольной работы, которую он провел, чтобы выявить, с какими знаниями по физике мы поступили в школу. Назвав по списку одну или две фамилии с оценкой «2», Яков Васильевич продолжил: «Башилов — молодец, три» и затем в полной тишине назвал все оценки, среди которых было еще несколько троек, а остальные — двойки! После этого впечатляющего введения он произнес: «А теперь начинаем работать!».

Нам было сказано, какими учебниками и как именно надо пользоваться, какие задачники приобрести и как надо заниматься. Столько времени, сколько физикой в первом полугодии 9 класса, я не занимался до тех пор никогда! Результат — я, как и еще 18 человек из 26 учеников класса, при выпуске из школы получил по физике оценку «5», более того, уже учась в институте, я сдавал физику исключительно на школьных знаниях, а некоторые задачи по физике умею решать до сих пор, хотя уже 30 лет физикой не занимался.

Потрясало сочетание высокой требовательности Я. В. Мозганова с уважительным отношением к ученику, его безграничная вера в наши возможности, которую всеми силами хотелось оправдать. Яков Васильевич сыграл большую роль при моем выборе вуза и профессии. Ума не приложу, как он разглядел в 16-летнем юноше учительские задатки, но, когда я заканчивал школу, именно он посоветовал мне пойти в педагогический институт.

В начале 90-х годов Я. В. Мозганов уехал в Израиль и за несколько лет, будучи уже в солидном возрасте, прошел там путь от ночного сторожа до педагогического директора системы, объединяющей два десятка физико-математических «русских школ», разбросанных по всей стране. Так получилось, что я не виделся с ним около 25 лет, но последние годы имею счастливую возможность периодически общаться, в том числе профессионально.

Я видел его в Израиле в окружении нынешних учеников, которые смотрят на него такими же влюбленными глазами, какими когда-то смотрел на него я. В свои 65 лет он вышел играть с учениками в футбол, и я тут же вспомнил одно из своих первых впечатлений от школы.

В 9 классе, в первые же дни сентября, я увидел в вестибюле объявление о предстоящем волейбольном матче между сборными учеников и учителей школы. Меня, привыкшего к другим взаимоотношениям между учителями и учениками, изумил уже сам факт такого матча. Каково же было мое удивление, когда сборная учителей, в которой блистал Яков Васильевич, легко обыграла школьников! Это и несколько других мелких событий окончательно убедили меня в том, что я попал в совершенно необычную школу.

С директором школы, Владимиром Федоровичем Овчинниковым, ученики встречались нечасто. Его уважали и побаивались. О нем ходило множество легенд, в том числе и о том, почему он стал директором школы. Надеюсь, что об этом он когда-нибудь напишет сам.

Хорошо помню, как на перемене раздается шепот: «Шеф идет!» и мы начинаем жаться вдоль стенки. Был момент, когда в очередной раз обострились отношения второшкольников с учениками окрестных школ, и Шеф лично влез разнимать огромную драку, которая разгорелась во дворе.

С тех пор как Владимир Федорович вновь стал директором Второй школы, я имею возможность и удовольствие периодически общаться с ним не только как выпускник школы, но и как коллега. Так как я сам уже много лет администратор школы, то понимаю, насколько непросто было собрать под одной крышей такое количество одаренных учителей, а еще сложнее создать из них педагогический коллектив. Это мог сделать только Шеф, обладающий редким сочетанием деловой принципиальности с интеллигентностью и мудростью. Вижу, насколько непросто ему работать сейчас, вернувшись в школу через 30 лет, восхищаюсь его оптимизмом и энергией и верю, что все получится!

Надеюсь также, что Владимир Федорович найдет время написать историю разгона Второй школы, поскольку многие детали этого печального события известны только ему и нескольким преподавателям тех лет. Может быть, это сделает Я. В. Мозганов или Борис Петрович Гейдман, который ныне работает учителем математики и завучем гимназии 1543, а в ту пору был молодым учителем математики в параллельном классе.

Помню также яркие впечатления от лекции Германа Наумовича Фейна о Л. Н. Толстом для всего потока в школьном актовом зале. Для меня «перестройка» в конце восьмидесятых годов началась не с выступлений М. С. Горбачева, а с того, что по телевизору я неожиданно увидел выступление Германа Наумовича, который к тому времени уже давно жил в Германии. Только увидев и услышав своего «опального» завуча, я поверил, что в стране действительно что-то меняется!

Еще одним завучем была Зоя Александровна Блюмина, которая, как мы считали, видит учеников «насквозь». Характерный эпизод: 10 класс — я и трое моих одноклассников, очередной раз прогуливая урок истории, сели играть в преферанс, найдя свободный кабинет на 2 этаже. Конспирация осуществлялась так: на парту стелилась газета, половина которой свешивалась с неё, а по краям парты раскладывались тетради и учебники. В момент опасности половиной газеты накрывались карты, а мы делали вид, что усердно занимаемся. Так и произошло, когда Зоя Александровна вошла в кабинет. Она взглянула на нас, не обратила никакого внимания на наши ухищрения и произнесла: «Так-так, 10 класс Е, «пулечку» пишем вместо урока истории...» и, не дожидаясь нашей реакции, величественно удалилась, оставив нас в полнейшем изумлении.

Немного о нашей жизни и об одноклассниках

Поступив в школу, первые полгода мы усердно учились, поскольку многие боялись, что их отчислят. Действительно, две девочки ушли очень быстро, и я их совсем не помню, а Коля Ефимов, с которым я постоянно соперничал в футболе и в шахматах, — немного позже.

Тем не менее на общение времени хватало. Оно начиналось уже с утра, в дороге, так как значительная часть класса (как и всей школы) ехала на автобусе 111 маршрута. Особым «шиком» было обеспечить бесплатными билетами всех одноклассников, незаметно отмотав рулон в автобусной кассе самообслуживания.

Общение продолжалось на всех переменах и на некоторых уроках. Со временем мне удалось «совратить» большинство своих одноклассников на игру в футбол на переменах. Играли в небольшом школьном дворе сначала маленьким теннисным мячом, который я постоянно таскал в портфеле. Часто мы ходили играть в футбол и после уроков на хоккейную коробочку Дворца пионеров.

Компании для более тесного общения складывались постепенно, как всегда на почве общих интересов. К середине 9 класса сложилась и наша «четверка»: Игорь Хаит, Сережа Фейгельман, Леша Писарев и я. Объединила нас страсть к преферансу и любовь к песням Высоцкого на фоне употребления некоторого количества спиртных напитков.

Собирались обычно у Хаита, который жил сравнительно недалеко от школы, на Фрунзенской. Расписывали «пулю», слушали магнитофон. Именно там я впервые услышал песни Александра Галича, записи которых были у Игоря в немалом количестве. Часто пробовали петь сами (Леша вполне прилично, как нам казалось, играл на гитаре), хотя и мне, и Фейгельману «медведь наступил на ухо».

Затем начинались разговоры, чаще всего о политике. Я узнал много нового, так как семья Игоря общалась с некоторыми диссидентами и в доме было много «самиздатовской» литературы.

После 9 класса, в июне, был школьный спортивный лагерь в районе Дубны. Туда поехало много одноклассников и ребят из параллельных классов. Жили мы на теплоходе, стоявшем у берега, в каютах по двое. Круг общения расширился: в частности, к нашей компании преферанса часто присоединялся Коля Келлин из класса «Д». В памяти остались самое яркое: футбол в больших количествах, ночные битвы с комарами с помощью полотенец и история нашего изгнания из лагеря.

Дело в том, что мы долго копили опустошенные бутылки, а потом, за несколько дней до завершения смены, решили их выкинуть. Не помню, кому из нас пришла в голову «блестящая» идея переправить их в пустой трюм нашего теплохода, куда спускаться было строго-настрого запрещено, о чем в первый же день объявил начальник лагеря, наш учитель физкультуры Владимир Иванович Корякин. За этим занятием он нас и «застукал», причем по вине Сергея, который стоял «на стрёме», но вовремя «не вступил со своей арией».

По-моему, именно после этого случая Игорь сказал, что фамилию Фейгельману дали неправильную, что он не «человек — птица», а «человек — осел». Так или иначе, после непродолжительного разбирательства нас отправили в Москву, мы изображали героев, но на самом деле очень боялись, что за этот случай нас исключат из школы. Но ничего не произошло, и я до сих пор не знаю, узнал ли об этой истории Шеф. Впрочем, теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что подобный случай в школе был далеко не единичным.

Сохранились в памяти и многие эпизоды взаимоотношений с другими одноклассниками, но всего не опишешь, да и носят они в основном сугубо личный характер.

После школы

В первый год после окончания школы я бывал там каждую неделю, так как мой однокашник из класса «Б» и однокурсник по математическому факультету пединститута Марк Шпильрейн предложил вместе с ним поработать в вечерней математической школе, что я с удовольствием и делал.

А потом Вторую школу разогнали. Хорошо помню, как наш класс собрался на вторую годовщину последнего звонка около школы, но сама школа была закрыта, и нас не пустили. В здании школы я после долгого перерыва побывал только в 90-е годы, когда моих учеников награждали за выступление в математическом Турнире городов.

В конце 70-х годов, после окончания химфака МГУ, уехал в Израиль Игорь Хаит. Несколько лет мы переписывались, а потом он перестал отвечать на письма. Через много лет, уже в середине 90-х годов, я отыскал его по Интернету в Бостоне. В начале 80-х уехал в Америку Сережа Фейгельман. Я к этому времени многократно сменил место жительства, телефона у меня не было, и получилось так, что долгое время я не видел никого из моих одноклассников. Они меня сумели отыскать в 1995 году, когда мы собрались на 25-летие выпуска.

Излишне говорить, что старые связи восстановились мгновенно, более того, с той поры я периодически и с удовольствием общаюсь с некоторыми из тех, с кем мало общался, пока мы вместе учились.

Выпускников нашей школы различных лет я встречал при самых разных обстоятельствах: в институте, среди коллег-учителей, родителей своих учеников, в походах и т. д. Опознавали друг друга мы, как правило, быстро и не только по значку на груди (я его ношу постоянно, не снимая). Обычно факта окончания одной школы хватало для быстрого установления доверительных, а иногда и дружеских отношений между незнакомыми ранее людьми.

В день нашего выпускного вечера мы мелом писали на асфальте перед крыльцом пожелания школе. Хорошо помню, что я написал тогда: «Я вообще-то не очень люблю учиться, но в этой школе я бы учился всю жизнь!».