Записки о Второй школе

  Екатерина Лоза
(ныне Воропаева)
ученица 1977–82 гг., 6–10 «Б»

Вторая школа 20 лет спустя.
Заметки очевидца

Директора

Когда мы в 1977 году шестиклашками пришли в школу, её возглавлял Алексей Николаевич Родионов. При нём мы просуществовали год или около того. В 1978 году директорство перешло к Нинели Николаевне Книге. Видимо, действуя по заданию сверху и при этом проявляя недюжинную личную инициативу, она взялась за переустройство школы во всех смыслах.

Во-первых, с начала 1979 года в школе начался ремонт с отселением. Третью-четвёртую четверть 7-го класса мы учились во вторую смену в соседней английской школе № 4 (ныне 1260). Какие-то классы отправили в 75-ю (ныне 1265). Нам выделили одно классное помещение на 2-м этаже, запретив подниматься на более высокие. О пользовании кабинетами речь не шла. Физика, биология, география — всё в «нашем» одном классе. Физкультура на улице. В рекреации 2-го этажа был размещён школьный музей, поэтому на перемене нам разрешено было только чинно прогуливаться в коридоре. Мы приходили в школу, когда там заканчивались уроки у местных старшеклассников. Вначале мы по привычке оставляли в карманах пальто деньги. В английской школе нас быстро от этого отучили. Все деньги из карманов исчезали, иногда, правда, оставались два пятака на проезд из гуманных соображений. В общем, в изгнании нам, что называется, приходилось терпеть нужду и лишения.

После ремонта в нашей обновлённо-подкрашенной школе на стенах появились стенды, рассказывающие о рабочих профессиях и учебных заведениях, им обучающих. Так нас наставляли на путь истинный. В конце 8-го класса по инициативе Нинели Николаевны нам были розданы анкеты с вопросом, собираемся ли мы продолжать обучение в 9 классе или уходим получать рабочую профессию. Я, помнится, написала, что выбрала для себя специальность маляра-штукатура-плиточника и собираюсь осваивать её в ПТУ № 13. Уж не знаю, как Н. Н. Книга эти анкеты обрабатывала и погрели ли её душу подобного рода ответы, но по окончании экзаменов за 8 класс никто, конечно, из школы не ушёл.

Когда мы 1 сентября пришли в школу, на асфальте огромными буквами масляной краской было написано: «Собрать все книги бы, да сжечь! А. С. Грибоедов». И не придерешься, цитата из классика.

Случались и другие подцензурные надписи. В старших классах мы дежурили по школе. Приходили в это время за полчаса до уроков, уходили после того, как наведём порядок на всех этажах, лестницах и т.д. Однажды после уроков во время такого дежурства иду по 4 этажу: всё чисто, только на стене надпись: «Книга дура!». Ответственный за этаж Сергей Сидоренков. Я ему говорю: «Сотри запрещённую надпись, тогда этаж приму». Он берёт тряпку и стирает букву «д». «Теперь, говорит, надпись цензурная. Принимай!»

Политика изживания всего второшкольного, проводимая Книгой, конечно, тревожила, хотя лично Книгу никто всерьёз не воспринимал. Она была скорее фигурой анекдотической. Однажды в рекреации оказались разбросанными листочки с таким стихотворением:

Конец! Конец! Вторая Школа
Утратила свои права,
И вместо старой спецпрограммы
Всеобуч приняла она.

Не будут больше здесь ребята
В Физтех стараться поступить,
А будут преданно и свято
Два года в армии служить.

Уйдут учителя родные:
Галина, Рудик, Склян Ильич,
Их место враз займут другие
И будут тупости учить.

Их общество возглавит Книга,
Ведь это ей благодаря
Вторую школу развалили
До абсолютного нуля.

Всё это будет через годик,
Сейчас всё к этому идёт.
И если Книгу не уволят,
Она всю школу изведёт.

Заканчивали мы 10-й класс (1981-82 гг.), когда руководила школой Раиса Ильинична Прямостанова, при нас ничем особо себя не проявившая. Она запомнилась мне удивительным соответствием фамилии и облика. А еще тем, что в погоне за установлением дисциплины и порядка приказала запирать школьную дверь ровно в 8:25 утра (начало уроков в 8:30). Напрашивалась очевидная мысль воспользоваться этим для «законных» прогулов первых уроков. Пришел в 8:28 вроде и на урок не опоздал, и войти не смог...

Учителя

Даже присланные директора не сумели развалить то, что было создано до них и активно поддерживалось теми, кто остался из прежней Второй школы, и теми, кто позднее влился в коллектив, став настоящим второшкольным Учителем.

Вот с учителями нашему классу повезло по-настоящему. Были выдающиеся и просто хорошие, и совсем не было плохих. (Круковская нас не коснулась, хотя мы и застали её в школе, но были тогда «малышнёй».) А когда у нас началась химия, нам её преподавала уже Любовь Николаевна Ширяева, которая с чувством юмора относилась к нашим выходкам. Потом некоторые из нас при поступлении сдавали химию, а Лена Кесслер так просто химиком стала и сейчас преподает в частной школе.

Географии нас вначале учил Виктор Владимирович Балакирев. Имел прозвище Колобок. Он первым сводил наши два класса в поход по Подмосковью. Потом походы стали частыми, особенно в «А» классе. Ещё мне запомнились контурные карты с заданием нанести названия всех, например, рек региона. Потом, к сожалению, из школы он уволился. В более поздние годы нас учила Антонина Евгеньевна Игнатова и, если я не ошибаюсь, непродолжительное время Ольга Анатольевна Калинина (ездила с нами в «Оку» — трудовой лагерь).

Биологии мы начали обучаться у знаменитой ГАИ — Генераловой Антонины Ивановны. Она вызывала у нас какой-то нездоровый смех при каждом появлении. Например, однажды диктовала что-то про злаки и слова «с узлами и междоузлиями» повторила 12 раз!

Ей постоянно делали какие-то мелкие пакости. Однажды на перемене Санёк Куранов написал на её стуле мелом что-то (скорее всего — ГАИ), и все мы ждали, когда она на него сядет, а потом встанет и пойдёт. А она не села, заметила и сразу начала расследование. Никто не раскололся. Она ходила по рядам, заглядывала в лица. Дошла до нашей последней парты, посмотрела на меня и подозрительно спросила: «Лоза! А почему у тебя горят глаза?!». Было очень весело. Надо отдать должное выдержке ГАИ, никаких репрессий никогда не наступало.

В старших классах Антонину Ивановну сменила Людмила Петровна Черепеня. Это был человек совершенно другого уровня и очень организованный. Потом она ушла из школы в науку и, говорят, стала доктором биологических наук. Ничуть не удивляюсь. Предмет она знала и, безусловно, любила. Именно при ней у нас в школе появился живой уголок. Я думаю, очень много времени и усилий она тратила на подготовку к уроку. Например, в конце каждого урока мы писали самостоятельную работу по предыдущей теме. На половине странички её рукой под цветную копирку были написаны 4 вопроса с оставленным местом для ответа. Вариантов (и соответственно, цветов копирки) было 6. Это же надо было к каждому уроку придумать 24 вопроса и их переписать от руки! Её, конечно, уважали. Но почему-то любви не испытывали...

Тёплые воспоминания у меня связаны с черчением, хотя это «не мой» предмет. На уроки Нины Михайловны Алексеевой я всегда ходила с удовольствием благодаря ее обаянию. С черчением я в жизни мало сталкивалась, а вот кружок вязания, который по вечерам вела Нина Михайловна, оказался очень полезным. Островок женских увлечений в нашей мужской школе. Ходила я туда вместе с Олей Чекиной, которая, за что ни возьмётся, всё делает на «5», а я в силу темперамента к вязанию не расположена. Ходила «за компанию» и по принципу «в жизни пригодится». Компания была и вправду приятная. Сама Нина Михайловна, молодая и весёлая, да ещё иногда приводила дочку, очень симпатичную девчушку лет трёх. И нас несколько девчонок из разных классов. В общем, учились мы душевно и вязанию научились.

Учитель английского языка Игорь Яковлевич Вайль. Человек исключительной эрудиции и обаяния, прекрасно знавший английский язык. К сожалению, в наши годы он его уже практически не преподавал. Ему можно было задать вопрос из любой области знаний, и он очень познавательно и интересно на него отвечал. По-русски. Часто до конца урока. Чем мы и пользовались нещадно.

Эрудиция Игоря Яковлевича даже становилась у нас предметом пари. Однажды на спор мы решили его «завалить» тремя вопросами. Вопросы придумывали коллективно. Один из них был: «Кто в таком-то (далёком) году был чемпионом Уимблдона в мужском одиночном разряде?» Другой: «Каков стандарт высоты в холке кобеля восточно-европейской овчарки?» Третий вопрос не помню. Но точно помню, что Игорь Яковлевич ответил на все три!

Поняв, что английскому таким образом не научишься, некоторые из нас в старших классах перешли в группу к Тамаре Михайловне Самойловой. Тут уже английская речь звучала, но и нами применялись свои способы отлынивания. В группе были несколько человек из английской школы. Одного из них, обычно Андрея Сергеева, провоцировали на ответ. Ко всеобщему удовольствию. Андрюша произносил: «Well!», после чего следовала 20-минутная непрерывная речь.

В общем, язык мне пришлось учить уже после Второй школы.

Зато сильной стороной Второй школы традиционно была физкультура. У нас её вела Инга Анатольевна Шелевич. В «младших» классах мы под её руководством играли в пионербол, который затем перерос в волейбол на довольно приличном уровне. В 10-м классе мы с девчонками выиграли первенство района, победив на последнем этапе соседнюю спортивную школу (ох, и понаслушались мы мата от побеждённых девушек в раздевалке!). Сказались и уроки Инги Анатольевны, и наши тренировки после уроков в зале с Рудольфом Карловичем и без него на площадках Дворца пионеров, куда мы ходили в хорошую погоду.

Мальчишки наши в любое время года упоённо играли в футбол, что легло даже в основу сценария фильма, но об этом позже.

Зимой Инга Анатольевна активно гоняла нас на лыжах, которые я очень любила и люблю до сих пор. Неудобно было только тащиться с ними в троллейбусе по Ленинскому проспекту. Но лично меня это как-то не «напрягало». Жаль, что сейчас во многих школах отменили эти уроки. Наверное, половина московских детей про «попеременный двухшажный» и не слышала.

Безусловно, яркой личностью был полковник Александр Федорович Суздальцев. В отличие от Книги, которая готовила нас к ПТУ, он был совершенно адекватен. Понимал, что практически никто из второшкольников в армию не попадёт. Но предмет НВП есть, и он его преподает. По-моему, все, и в первую очередь сам Александр Федорович, относились ко всему этому с долей юмора. А в результате было даже интересно. Каждый класс стал взводом. В нём были сформированы 4 отделения. Назначены командиры, выбрана взводная песня. У нас это была «Дальневосточная, опора прочная!». Под неё мы маршировали на строевой подготовке во дворе.

Однажды в 10 классе мы большим коллективом прогуляли английский, пошли в кафе-мороженое на Ленинском. А когда вернулись к школе, у ворот построились и с песней строевым шагом подошли к крыльцу. Очень организованно прогуляли. И репрессий не последовало.

Именно в школе на уроках НВП я впервые увидела АК-47. Мы их даже научились его вслепую разбирать/собирать на время. Лучший результат по нашим двум классам был у Саши Сорокина из «А» класса. Кажется, 7 и 11 секунд. Но и мы не сильно отставали. Весной были сборы в Алабино. Там мы из этих автоматов ещё и постреляли. Теперь хоть знаю, каким оружием полмира воюет.

На какое-то непродолжительное время нашего Александра Федоровича сменил подполковник А. С. Гершберг. Очень скоро во время строевой на заднем дворе недалеко от него упало что-то тяжёлое. Последовало суровое разбирательство, но, кажется, никого не нашли. Вскоре к нам вернулся наш полковник. Его встретили радостно. Он же нас и провожал на последнем звонке, сказав перед строем сакраментальную фразу: «Да, девочки, с такими мальчиками вы можете спать спокойно!»

Не могу не вспомнить Эвелину Станиславовну Ходакову. В 6-м классе она преподавала у нас замечательный предмет — историю искусств и эстетику. В первой четверти мы обсуждали проблемы этикета. Эвелина Станиславовна очень занятно рассказывала о пользовании столовыми приборами, церемонии встречи и прощания:

– Вот, например, мы встретились с Костей. Давайте пожмём друг другу руки. Ну что это за рука, Костя?! Как студень! Давайте запишем: «Рукопожатие должно быть о-щу-ти-мым. Ой! Но не болезненным!».

Она рассказывала нам о различных видах искусства. Готические, ионические и коринфские колонны — это из её уроков. Жаль, что эти уроки быстро закончились. Кажется, при Книге Эвелина Станиславовна уже в школе не преподавала.

Из каких недр общеобразовательной разнарядки возник у нас предмет «эстетика» — не припомню. А вот уроков «труда» не было в пользу спецкурса по математике. Таким образом, получалось 10 математик в неделю. Для спецкурса нас разделили на подгруппы. Одну из них (большую) вела Ольга Николаевна Киреева, наш основной математик. Другую группу (всего человек 8 взял) Сергей Георгиевич Смирнов. Мне повезло попасть к нему. «Повезло» не потому, что ОНА плохо преподавала (она замечательный учитель!), а потому, что это позволило поучиться ещё и у Сергея Георгиевича.

Небольшое отступление. Моя мама, которая училась и большую часть жизни работала в МГУ, говорит, что ещё в троллейбусе у метро «Университет» могла по облику с уверенностью сказать, кто на какой остановке выйдет и на какой факультет пойдёт. (Правда, в её времена факультетов было «всего» полтора десятка и все они соответствовали какой-то науке. «Глобальные процессы» появились позже.)

Так вот. В случае с Сергеем Георгиевичем даже не надо было обладать особой наблюдательностью, чтобы сразу сказать «мехмат, отделение математики».

Помимо парадоксального ума, Сергея Георгиевича отличает замечательная эрудиция. Всё это вместе приводило к тому, что задачи, которые нам предлагались, были действительно нетривиальны, разнообразны и, я бы сказала, высокохудожественны. И часто касались не только математики, но и других областей знаний. Например, задача о причинах вымирания динозавров. Или о еже с набором колючек, каждая из которых торчит в другом по отношению к прочим направлении.

На этих семинарах происходило физическое шевеление мозгов, включался коллективный разум и рождалось решение. Незабываемые ощущения и воспоминания. А как все по-разному думают! Максим Назаров — склонив голову набок; Сергей Шестаков прищурившись; Сережа Садов — со взглядом, по выражению Рудольфа Карловича, аккомодированным на бесконечность; Саша Камушкин что-то пишет в тетради крошечным даже не карандашиком, а следом карандашика, и такого же размера мелок оказывается у него в руках, когда он выходит к доске.

К сожалению, наш класс стал последним выпуском Сергея Георгиевича во Второй школе. С тех пор он преподает в 57-й. Причем последние годы ведёт историю!

Нас истории учили последовательно Мария Феодосьевна Сигида, Владимир Ильич Скляной и Юлия Михайловна Клепикова.

Мария Феодосьевна учила нас в 6 классе. Любила, чтобы ответ начинался со слов: «Шло время, усовершенствовались орудия труда». Ещё мне запомнилась скань, зернь и перегородчатая эмаль.

Уроки Владимира Ильича (7-8 классы) вызывали противоречивые чувства хотя бы потому, что за 45 минут в журнале могли появиться 22 двойки. Правда, это случилось только однажды. Основной оценкой была «тройка», её мы получали за ответ по учебнику, знание дат и тому подобное. «Четверка» практически не применялась. А для получения «пятёрки» требовались логические построения, рассуждения. Вообще, это было непросто.

Помню такой эпизод:

— Шуляченко, к доске!

— Может не стоит, Владимир Ильич?!

— Стоит, Шуяченко, стоит, но не больше трех баллов.

Вопросы бывали порой парадоксальные, но заставляли задуматься. Уроки были интересные.

Сейчас понимаю, у нас были совершенно несклочные родители. Будучи сама мамой и повидав несколько родительских коллективов, могу сказать, что многие нынешние родители устроили бы скандал. И ни к чему хорошему это бы не привело. У нас были свои сложившиеся отношения и свой способ взаимодействия с учителем. Во всяком случае, и тогда и теперь, четверть века спустя, мы бываем рады видеть Владимира Ильича на наших встречах.

Юлия Михайловна (9-10 классы) преподавала историю традиционно. Класс к ней относился очень тепло. Переживали её болезнь в конце нашего 10-го класса. В день последнего звонка всем коллективом поехали к ней в больницу. Кажется, это было в Измайлове. Вот куда нас занесло вместо традиционных для выпускников Ленинских гор!

Русскому языку и литературе нас все 5 лет учила Галина Сергеевна Тарицына. Они с Ольгой Николаевной Киреевой пришли в школу уже после «разгрома». Могу предположить, насколько непросто им пришлось, особенно поначалу, когда требовалось завоевывать доверие тех, кто знал другую школу. Но настоящее учительское призвание и профессионализм всегда себя проявят. В наше время они уже были «матёрыми» второшкольными учителями.

Мои записки, безусловно, субъективны, и кто-то, вероятно, не согласится со следующим высказыванием: Галина Сергеевна на своём, самом гуманитарном, предмете умела удивительным образом не выпячивать свою личность, оставляя место собственно литературе. Если об уроках математики и физики могу сказать, что я всегда ходила учиться именно у Ольги Николаевны и Рудольфа Карловича с их неповторимыми интонациями, тембром голоса и особенностями речи, то в случае с литературой я шла именно на литературу, а потом уже к Галине Сергеевне. Это было необычно, но не менее здорово.

Галина Сергеевна учила нас читать, отличать хорошую литературу от плохой, видеть позицию автора и уметь отстаивать свою. Последний (сдвоенный) урок каждой четверти был отдан поэзии. Читал каждый кто что хотел. При разборе литературных произведений Галина Сергеевна свою точку зрения никогда не навязывала, и нам позволяла иметь любую, лишь бы аргументированную.

Конечно, задача у нее была непростая. Это сейчас школьные учебники литературы приятно в руки взять: там и хорошие современные авторы, и классики, и никакой тебе партийной литературы. А в наше время книги Булгакова было не достать (мы, правда, всё перечитали благодаря Маше Ивановой. Она заимствовала из родительской библиотеки, и каждому из нас «Мастер» достался на одни сутки). Авторов серебряного века привозили из-за границы. Да нас ещё надо было подготовить к возможному написанию сочинения по произведениям Фадеева, Шолохова, Н. Островского... Всё это было сделано. А остались в памяти наши обсуждения Толстого и Достоевского, ответы Оли Нагорной и сочинения Миши Топорова... А ещё — стихи Маши Ивановой, которые она читала в Дни поэзии.

В 10 классе мне внезапно открылось, насколько Галина Сергеевна каждого из нас знает и просто «видит насквозь»! Последний урок при изучении Маяковского был целиком отдан чтению его стихов, Галина Сергеевна заранее задала выучить наизусть стихотворение. Причём, кому какое, выбрала она сама. Я Маяковского очень люблю, но даже не представляла себе, что можно настолько точно выбрать стихи, соответствующие 34 разным характерам!

К портрету Галины Сергеевны остаётся добавить только, что большинству из нас в жизни привелось написать не одну страницу текста (научного, рекламного, кому-то и художественного). И то, что все эти страницы были вполне читабельны, результат обучения у Галины Сергеевны. Кроме того, после школы Лена Мосалёва поступила на филфак МГУ, а у Маши Ивановой и Марины Сторожаковой журналистика стала профессией, причём обе получили естественнонаучное образование, то есть после школы ничему «литературному» уже не обучались.

Ольга Николаевна Киреева. Наш бессменный математик и классный руководитель. Рудольф Карлович называл её «ваша классная мама». Собственно таковой она для нас и была.

Ольга Николаевна, безусловно, прекрасный математик. Она приучила нас к культуре мысли и культуре записи. Каждый из нас сдавал вступительную математику, абсолютное большинство — и устную, и письменную. Поступили все, восемь из нас — на мехмат. Это её заслуга.

Никогда не забуду её интонации. «Ведь эти треугольники когруэ-э-энтны!» Или с ужасом: «Вы же ничего не знаете! Вам всем надо идти в школу по микрорайону!».

В какой-то год Ольга Николаевна ввела практику проверки тетрадей по математике лучшими по предмету учениками. Ох, и намучились мы, готовя тетради к проверке! Я, например, заранее заимствовала их у будущих проверяльщиков и приводила хоть что-то в соответствие с идеалом. Довольно скоро эта практика была отменена, но у меня сохранилась цитата из тетради по геометрии Максима Назарова: «Решение из соображений вращаемости системы вокруг оси на П/4». И всё. Вот и попробуй спиши у такого!

Но запомнилась больше Ольга Николаевна — классная мама. Удивительно непосредственный и искренний человек. Она нас любила и любит до сих пор, всё про всех помнит. А в новое время знает, где и как учатся наши дети. Она обижалась на нас, как мамы обижаются на своих детей. Пять лет мы ежедневно общались на уроках и после них. Ездили вместе на экскурсии и в походы. 2 года вместе ходили по абонементу в Третьяковскую галерею. Трудились на прополке овощей в ЛТО «Ока». Решали истинно нравственные вопросы на «классных часах».

Знакомство началось с того, что она на первом же уроке рассказала нам о том, какой чудесный был у неё предыдущий выпуск и как замечательно решал задачи её ученик Флейшман. Потом этот Флейшман поминался ею практически ежедневно в течение 5 лет. Обыкался, бедняга, наверное. После нашего выпуска, говорят, настал черёд икать нашему однокласснику Грише Трунову.

Гриша был вундеркиндом, школу заканчивал лет в 14, едва успев заменить пионерский галстук на комсомольский значок. У меня сохранилась фотография, как Володя Муравин таскает его на закорках, как младшего братишку. Так к нему все и относились. По математике Гриша учился среди первой пятёрки. Ольга Николаевна его очень любила.

Гриша в середине обучения поменял фамилию и из Гохмана стал Труновым, к чему мы не сразу привыкли. (Сейчас он живёт в Израиле, интересно, какая у него теперь фамилия?) Помню такой случай. Ольга Николаевна:

— Иди к доске, Гриша, как тебя....Э-э-э...

Сергей Сидоренков с места:

— Трухман, Ольга Николаевна!

Вообще к каждому из нас она относилась очень ярко, ни к кому не была равнодушна. Мне почему-то казалось, что меня она не любит (при этом, конечно, никогда её отношение не выражалось в отметках или чём-то существенном). Как-то классе в 10-м я поделилась этой печальной мыслью с Сашей Камушкиным. На что он резонно заметил:

— У тебя мания преследования пополам с манией величия.

Теперь я понимаю, что он был прав. Просто наша «классная мама» абсолютно цельный человек. И если увлекается какой-то мыслью или ощущением, то целиком, порой до парадокса.

В самом конце 10 класса, за пару дней до «последнего звонка», когда уже все оценки выставлены, мы всё продолжали писать контрольные и самостоятельные, а Ольга Николаевна не ленилась их проверять. Стоим мы с Олей и Сашей в пролёте между третьим и четвёртым этажом и над чем-то хохочем. О.Н. проходит мимо:

— А на твоём месте, Катя, я бы вообще не смеялась: у тебя «3» за самостоятельную (страшные глаза)! У вас обоих, правда, «5». Ну, смейтесь...

И уж совсем замечательный эпизод произошел на выпускных экзаменах.

Перед вторым экзаменом я сломала ногу. Меня привёз к воротам школы мой дед, инвалид войны. На «Запорожце» с соответствующей наклейкой. Мне кажется, было очень смешно, когда я вылезла оттуда загипсованная и с клюкой. Но никто не веселился, все жалели. Так получилось, что после второго экзамена сломал ногу Миша Топоров, практически в том же месте. Просто падёж какой-то! Когда он явился с костылём и в гипсе, все уже, конечно, хохотали. Ждали следующего экзамена. По счастью, остальные уцелели.

На экзамене по химии мы с Мишей отвечали чуть ли не друг за другом. Ольга Николаевна, бывшая в числе членов экзаменационной комиссии, так прокомментировала наше появление у доски:

— А это они специально ноги поломали, чтобы их все жалели!

В первые послешкольные годы мы не всегда приглашали учителей на наши встречи. Теперь стараемся не упускать такой возможности. Ольга Николаевна до сих пор сохранила свой задорный голос и способность удивляться. Она очень помогла лично мне — совсем недавно занималась математикой с моей дочерью Ингой после нашего возвращения из Германии, чтобы адаптировать её к нашей программе. Знаниями по геометрии Инга целиком обязана Ольге Николаевне (в Германии её изучают на 2 года позже, чем у нас), культурой записей тоже. Поэтому поступление Инги в МГУ отчасти заслуга Ольги Николаевны.

Рудольф Карлович Бега взял наш класс в сентябре 1979 года. Мы стали восьмиклассниками, имея за плечами двухлетний второшкольный опыт. В те годы Рудольф Карлович ещё не учил «малышей», а работал только с последними тремя классами, с основ разбирая механику, электричество и т.д.

В 6 классе физику у нас преподавала Надежда Борисовна (фамилию не помню). Почему-то я её страшно боялась, уроки физики терпела, сжав зубы, во имя остальных уроков и удовольствия учиться во Второй школе вообще. По счастью, в 7 классе её сменил Валерий Васильевич Татаринов. Страх прошёл. На физику стала ходить с удовольствием. Помню, как-то весь урок решали задачку про работу и КПД пара. Оптимизировали процесс. Тогда же Оля Чекина запечатлела его в стихах:

Мы что-то всё изобретали,
Густой стоял над нами пар,
Старанья наши не пропали:
Изобрели мы ... самовар!

Потом ВалерВас из школы ушел, и мы (8 «А» и «Б») достались Рудольфу Карловичу. Одновременно с этим число уроков физики возросло до 6 в неделю, и вообще всё стало намного серьёзней. Заполнял эти часы Рудольф Карлович очень разнообразно. По-моему, 2 часа всегда отводилось лекциям, 2 часа (в субботу) семинарам, решениям задач. В оставшиеся 2 часа умещались опросы в форме знаменитых «расстрелов» и формульных диктантов. Формульные диктанты проверял не сам учитель, а параллельный класс. Так что при получении «трояка» был шанс саппелировать его на «4» у Рудольфа Карловича, ведь «А»-шки тоже люди, могут ошибиться. С «расстрелами» дело обстояло сложнее. Всё на виду и мгновенно. У доски выстраиваются несколько «счастливчиков», РК даёт вопрос и 30 секунд на обдумывание. Не ответил — садишься. Ответил — остаёшься до следующего вопроса. Наглядно и быстро. «Расстрел» — одно слово.

Кроме того, какое-то время было отдано физпрактикуму. Все столы были уставлены приборами. Задачу надо было подготовить дома, провести измерения и изложить результат. Всё по-взрослому. И задачи были интересные.

Да, ещё случались показы учебных фильмов (нечасто). В связи с этим было рассказано о работе на телевидении. О работе в троллейбусном парке в связи с электричеством, кажется. Где он только не работал и чего только не знал!

Вот только от астрономии в 10 классе честно открестился, сказав, что её не знает, преподавать не будет, а все необходимые по программе знания мы можем получить в Планетарии. Он тогда ещё вовсю функционировал, и мы его посещали всем классом. Правда, кроме музыки “Space“ и рассвета, мне ничего особо не запомнилось.

В изложении Рудольфа Карловича физика меня совершенно обаяла-увлекла. РК сам очень любил всё красивое, и эта наука, мне кажется, доставляла ему, помимо всего, чисто эстетическое удовольствие. Казалось, что он просто упивался гармонией связей и ясностью физических формул! И всё это не с мехматовской отрешенностью, а с иронией человека, знающего нечто большее.

В Рудольфе Карловиче потрясающе сочеталась мужественность и изящество во всём (начиная с имени): облике, движениях, поступках. И его происхождение чего стоит: папа немецкий инженер и мама художник Большого театра с грузинскими корнями. Всё это казалось таким необычным и, с другой стороны, было так типично для советского времени.

На уроках он цитировал нам Галича. А впервые в его дом я попала, когда он пригласил наш класс послушать записи Высоцкого. Мы все каким-то чудесным образом разместились на полу в большой комнате и слушали его песни и рассказы Рудольфа Карловича. Они были немного знакомы, почти ровесники, люди одного поколения, одной страны, одной боли.

Как-то Рудольф Карлович рассказывал мне, что одно время рвался за границу, пытался найти родственников. Несколько раз съездил, в частности, в Германию. Посмотрел, познакомился, всё для себя разъяснил. И был, кстати, одним из немногих, кто не спрашивал меня, почему я вернулась в Москву после 6 лет жизни в ФРГ. Кто сам понял, не нуждается в объяснениях.

К сожалению, я не записывала его рассказы. Вот только один сохранился: «Была у нас комиссия. Проверяли идеологическую работу. Так я весь урок физики об идеях Ленина и трепался: электрификация, то да сё. Они мне говорят: «Урок плохой получился». А я им отвечаю: «Так вот вы и запишите, что он плохой получился, потому что про Ленина говорил». У них челюсти отвисли».

Вообще, Рудольф Карлович умел удивительно ёмко формулировать. Например, однажды в 10 классе я пристала к нему с ревнивыми расспросами, как он оценивает наши два параллельных класса. Надо сказать, что у нас с «А»-шками были все учителя общие, вообще мы много общались, дружили, и у меня в голове сложились пространные рассуждения по поводу обоих коллективов. В ответ услышала одну фразу: «У них звёздочек больше, у вас бульон гуще».

Что-то я сейчас не могу вспомнить, чем Рудольфу Карловичу не угодил МГУ и физфак в частности, но только у нас на уроках царил культ Физтеха. Его заканчивали любимые ученики Иван Николаевич Хлюстиков и Владимир Валентинович Лебедев. Они же вели у нас семинары. Иногда набегали ещё какие-то студенты физтехи. В общем, всё это способствовало тому, что на физфак из всего нашего класса отправилась одна я, трое в МИФИ и пятеро на Физтех. Вот он — авторитет учителя!

От РК мы в подробностях услышали о разгоне 1971 года. О том, какой школа была, об ударе и о массовом исходе. За 5 лет нашего обучения во Второй сменилось 3 директора, но не было никакого апокалипсиса. Вторая школа работала. Рудольф Карлович любил наши классы. Как и многие классы до и после нас. Говорил нам, что мы его лебединая песня. Думаю, как и многим до и после нас. По счастью, ещё 20 лет после нашего выпуска он работал.

Я вот думаю, чего ему стоило остаться тогда, в 71-м, когда вслед за изгнанием Владимира Федоровича и трёх завучей уже добровольно уходили из школы десятки единомышленников, в воздухе стояла горечь развала. Не в обиду никому будет сказано, у каждого свой путь и свой выбор, но мне вспоминаются такие строки Новеллы Матвеевой:

Сорвать эффектнее, чем устоять,
Разбить романтичнее, чем уберечь,
Отречься приятнее, чем настоять,
А самая лёгкая вещь умереть.

Рудольф Карлович принял тогда нелёгкое решение. И не самое эффектное. Он устоял, остался и уберёг. Считаю, что именно благодаря ему Вторая школа выстояла, а вновь пришедшие (наши!) учителя стали на самом деле второшкольными. Это Рудольф Карлович Бега держал на своих плечах остов школы в течение 40 лет. Поэтому и нам посчастливилось стать второшкольниками. И детям нашим было куда поступать. И Владимир Федорович вернулся во Вторую школу, а не создавал её заново. Низкий поклон и огромное спасибо!

Наши праздники

Помимо трудовых будней, конечно, очень яркими остались в памяти наши праздники. Их было много, всё и не опишешь. Тут и автобусные экскурсии, и школьные вечера, и «Ока» (хотя это был трудовой лагерь). Кроме того, мы большими компаниями ходили в театры (до сих пор помню замечательную постановку «Дней Турбиных» в филиале Малого), на футбол, на литературные вечера в библиотечку на Молодёжной. Некоторые мероприятия перерастали в традицию, например, в первое воскресенье сентября мы несколько лет уже и после школы ездили на Бородино, а на майские праздники ходили в поход.

Подробно опишу только два эпизода.

Подарки к праздникам

Нельзя сказать, чтобы 23 февраля или 8 марта волновали нас идеологически, но они давали повод порадовать друг друга подарками. У нас был уникальный по числу девочек класс. На момент выпуска в 4 классах А, Б, В, Г было всего 15 девчонок, из них 8 приходилось на наш класс. Уж не знаю, как там справлялись с подарками девочки в других классах, если на каждую приходилось по 10-15 мальчишек, а мы ещё в 6 классе решили, что можем себе позволить что-нибудь неординарное. Во всяком случае, никаких пластмассовых пистолетов мы никогда не покупали.

В каком-то из младших классов мы шили для наших мальчиков мягкие игрушки (каждая по 4) и потом тянули жребий, кому из ребят что достанется. (У меня одна сова из тех, что я шила, вышла бракованная и осталась неподаренной. С некоторых пор я собираю сов во всех видах, и та плюшевая сова недавно нашлась у моих родителей и прибавилась к коллекции.)

В 9 классе мы сочинили послание нашим мальчикам и на студии записали его на пластинку, по очереди произнося каждая свой текст. Синенькие такие мягкие пластиночки были.

В 10 классе мы озаботились февральским подарком уже во второй четверти. Решили поставить спектакль. Сценарий, очень философский, написала Оля Чекина. Специально на 8 ролей, все очень характерные (кажется, в основном мужские). Мне досталась главная роль смотрителя Васи, который в зоопарке за верблюдом ухаживает. А Оля играла маленькую, но важную роль этого самого верблюда, который к концу пьесы оказывается говорящим. Мы готовились несколько недель, в жуткой тайне, каждый раз собирались у кого-нибудь дома, пробираясь туда партизанскими тропами, чтобы мальчики ничего не пронюхали. Собственно, от этих репетиций и творческих споров мы получали удовольствие не меньшее, чем от конечного результата. Удивительно, но тайну таки удалось сохранить до самой премьеры.

Наконец всё было отрепетировано, костюмы и декорации готовы. 23 февраля мы пригласили ребят в актовый зал и со сцены объявили, что после представления всех ждёт угощение в классе, а сейчас спектакль! Мы тогда ещё не поняли, почему у них от этой новости вытянулись физиономии.

Спектакль прошёл «на ура», со сцены нас снимали на руках, все было очень здорово. Двумя неделями позже выяснилась причина вытягивания физиономий. Оказывается, нам с ребятами совершенно синхронно пришла в голову мысль о подарочной постановке. Только мы готовили спектакль, а они в то же время снимали для нас художественный фильм (и испытывали те же сложности с конспирацией). Если учесть, что на дворе был 1982 год и о видеокамерах речи не шло, можно себе представить, чего им всё это стоило. Киноплёнку ведь надо было проявить, смонтировать, звук наложить. В общем, получился подарок так подарок! В сценарий вошёл и футбол, и увлечение музыкой (эдакая юмористическая фантазия на тему недалёкого, 5 лет спустя, будущего). А главное, всё осталось на память! Жаль, что наш спектакль так и остался единожды сыгранным и никак не задокументированным. Ну, это придаёт ему дополнительный шарм и ценность...

Издержки праздников

Помимо официальных праздников, которые мы справляли в школе (по ходу дела превращая в неофициальные), были ещё все остальные, которые отмечались дома. Конечно, танцы (особенно часто тогда звучали «Хафа-нана» и Джо Дассен), любимая игра «Гоп-доп» (монетка на столе), всякие конкурсы и прочие придумки. Например, Новый, 81-й год, справляли у Лены Кесслер, а 82-й — у Игоря Абрикосова. Очень был веселый КВН. Ещё запомнилось, как, возвращаясь с дачи Лены Шуляченко (справляли её день рождения), одарили всех пассажиров в вагоне нарциссами. И сразу весь вагон расцвёл от цветов и улыбок.

Многие из нас перебывали друг у друга и дома, и на даче, но в таком количестве, как у Марины Сторожаковой, конечно, ни у кого больше не встречались. У неё мы собирались всем классом, и не по одному разу за год. Тут совпало несколько факторов: 3 комнаты (хотя в семьях у многих других одноклассников комнаты были побольше), относительная приближённость к школе (хотя несколько человек жило и ближе ул. Панфёрова), но главное, Маринкин лёгкий характер и удивительная толерантность её мамы! Ирина Анатольевна в дни наших буйств удалялась с младшим сыном к родителям, позволяя нам вытворять в её квартире что нам вздумается. Даже соседи не выдерживали, а она стоически сносила все последствия и снова нас к себе приглашала.

Однажды на одной из таких вечеринок Саша Камушкин случайно сломал стул. Неудобно, конечно. Стали думать, как быть. Лена Шуляченко решила взять вину на себя, так как Ирина Анатольевна её лучше всех (с первого класса) знает и хорошо относится. Марина решила, что всё же лучше будет, если стул будет «её». Ну, а Саша, естественно... Но друг с другом не сговорились.

В общем, когда Ирина Анатольевна пришла поздним вечером домой, её по очереди трижды отвели в уголок и с понурым видом сообщили, что сломали стул. Надо отдать ей должное, она устояла. А уж когда выяснилось, что речь идёт об одном и том же стуле, вот было облегчение! Она только спросила: «Вы его втроём ломали?»

Что из нас вышло

После выпускного вечера появилось ощущение пустоты. Казалось, что закончился какой-то очень значимый период жизни. Собственно, так оно и было.

Хорошо, что особенно некогда было грустить: вступительные экзамены. Конечно, школа определила нам вектор развития. Высшее образование у всех. У некоторых не по одному. В Физтех из класса поступили 5 человек, в МИФИ — 3, в МГУ — 13 (из них на мехмат — 8, а также по одному на физфак, химфак, геологический, экономический, филфак).

Самое главное — мы дружим. То есть у меня, например, в числе самых близких по жизни людей несколько одноклассников. Мы с Олей Чекиной даже как-то локально отметили «серебряную дружбу», в этом году уже 30-летний юбилей будет.

В течение первых 13 лет после окончания школы мы встречались ежегодно по весне всем классом у кого-нибудь дома (чаще всего, как и в школьные годы, у Марины Сторожаковой). Потом регулярность встреч была нарушена, но периодически собираемся и теперь. Кто-то не выходит на связь, кто-то не приезжает, но человек по 15 собираемся.

На 8 девчонок, закончивших 10 «Б» в 82 году, у нас 11 детей (2 из которых также закончили Вторую школу), 10 высших образований (помимо первых юридическое и художественное), 3 кандидатские степени (все физ-мат). Маша Иванова эмигрировала в Израиль, но связь с нами не теряет. 7 человек в Москве. Мы с Олей Чекиной поработали за границей (Оля год в США, я шесть лет в Германии), обе вернулись.

Среди мальчиков побольше эмигрантов и «отъезжантов» (11 из 26). Собственно, они, в основном, и делают науку, хотя не все из них. Максим Назаров, Сергей Садов и Дима Иванов продвигают науку на очень высоком уровне, но все трое не у нас (Британия, США, Франция).

Саша Камушкин, Андрей Ушаков и Вадим Цыпин (в Швейцарии, Корее и Канаде) заняты программными разработками. Тоже на оч-чень хорошем уровне.

Апериодично выходят на связь из Скандинавии и США Игорь Абрикосов и Миша Лядов. Совсем пропали из виду Миша Пекуровский в США и Гриша Трунов в Израиле. Ау-у-у!

Костя Попов во Франции погиб...

Большинство из наших москвичей в бизнесе. Не все любят публичность, поэтому без имён. Когда на одной из последних встреч мы сидели за столом у Ольги Николаевны и по очереди рассказывали ей, кто кем работает, она на четвертом человеке спросила: «Ну а ты какой директор?» Двое, правда, сказали, что «служат Родине». А один депутат. Служит народу.

Я очень рада, что в жизни мне встретились именно эти люди и что это случилось еще в школе, и поэтому дальше было всё так, как было. Само написание этих зарисовок было мне очень приятно, а если кому-нибудь захочется мне возразить или меня дополнить, будет приятно вдвойне. Вторая школа стоит того, чтобы о ней вспоминать.